Я словами так немощно нем...

Холмы и скалы

gotland_19«Ты знаешь, мне земля повсюду
Напоминает те холмы…»
(О.Мандельштам)

Часть первая

Мне снова все напомнило о Суздале.
Висба — такой же небольшой городок, только стоящий, —  нет, не на холмах, — на скалах, — а вместо речушки, проворной ящерицей, бегущей через Ильинский луг, — море, дыхание которого я  всегда слышу в Суздали. И небо: Небо — любимое везде. Но море: Море родное только  одно. Балтийское. С какой бы стороны я на него не смотрела.

Там в детстве, когда мы с мамой гуляли вдоль длинного песчаного берега в Юрмале, я часто ее спрашивала: «Мама, а что там — c другой стороны моря? Край света?», —  «Нет, там — Швеция!», — улыбаясь, отвечала она. И вот теперь, я стою «там», то есть здесь, — с другой стороны моря, и вижу, что Швеция совсем не край света, а только один из берегов моего любимого моря. Но, по большому счету, и берег-то для меня  существует только один — тот, из моего детства! Все остальное — берега. Берега, пространства и просторы для новых открытий и впечатлений. И все же я поражаюсь тому, какие непохожие судьбы у одного и того же моря на разных его берегах! Вот взять хотя бы Питерский и здешний — на острове Готланд.

gotland_05Что ни говори, морю, да и человеку, намного уютнее здесь, на шведском берегу.  Ну, не охвачено оно дамбами и доками, не спрятано за заборами и сараями, будто его сторонятся или стесняются. Здесь морем любуются, как дорогим сердцу человеком, его принимают таким, какое оно приходит. Принимают и всё, что оно приносит:

— Дует ветер, — значит, надо поглубже упрятаться в теплый воротник, и на велосипеде, пешком, бегом, шагом, — сквозь ветер и дождь, — спешить увидеть море именно сейчас, в этот миг, потому что в следующий — оно будет уже совсем другим.

gotland_04— Выглянуло солнце?! О, этому надо не просто посвятить время, а аккуратно взять в ладони, разглядеть, налюбоваться. Ведь не так и часто оно балует своим присутствием скалистый берег.

Наверное, именно поэтому люди здесь не просто прогуливаются, а как бы совершают некий ритуал, как будто погружаясь в любимую книгу, к которой уж не раз возвращались, но снова и снова с удовольствием перечитывают: не торопясь, внимательно, вглядываясь в каждое дерево, облако, камень на берегу, в каждый знакомый холм и куст. В Европе как-то особенно трепетно и даже ревностно относятся к тому, что называют «своим»: к пространству, времени, общению. Неторопливые обеды и ужины — словно священнодействие, которое — не дай Бог — осквернить суетливой невнимательностью, словно от этого зависит вся последующая судьба. В определенные часы дня и вечера по мановению чьей-то незримой руки  весь город уютно рассаживается вокруг столов в своих домах или в бесчисленных ресторанчиках, незаметно разбросанных везде и всюду. Кажется, может происходить что угодно, где угодно, с кем угодно, — но ровно в восемь вечера  все рестораны будут заполнены народом. И дело тут, конечно, не в еде, а в чем-то более глубоком, важном, — в единении людей. Может быть, только в это время человек и ощущает себя по-настоящему не одиноким.

Часть вторая

Холмы. Небо. Звезды. Море. Скалы.

Здесь у меня есть своя любимая скала, с которой можно заглянуть далеко в море, туда,  за горизонт, в самую даль, за даль. Там, на горизонте, крошечные белые кораблики и маленький оранжево-красный шар, — солнце, готовое отправится в свое ночное подземное путешествие. Я сижу на самом краю своей любимой скалы, над пропастью, далеко внизу — камни и бьющиеся о берег волны. Я долго-долго провожаю взглядом этот светящийся шар, жмурясь от его яростно-нежного прощального света. Мне приходится так сильно зажмуриваться, что вот я  уже и не вижу его, а только ощущаю, чувствую этот свет — лицом, всей кожей. Теперь оно уже наполовину укатилось за горизонт — последний отсвет.

gotland_15И в наступившей прохладе сумерек  уже прозревшим взглядом я цепляюсь за электрическую гирлянду огней, обозначающую береговую полосу. Эти маленькие огоньки — теперь моя спасительная посадочная полоса — по ним я найду дорогу домой. Надо только осторожно встать, чтобы не потерять равновесия на краю скалы, и добраться до тропинки, ведущей к спуску.
Проводы солнца теперь и для меня стали своеобразным обрядом, который, видимо, каждого, здесь живущего или просто бывающего, — связывает с этим пространством, с этим островом, с этой жизнью. И я больше не чувствую себя здесь чужой.

gotland_14Наверное, я всегда — и в этой жизни, и в какой-нибудь другой — стояла у берега моря и слушала негромкий шелест волн. Это всегда было моим единственным настоящим ощущением себя в мире и мира в себе. Только теперь — по эту сторону моря: и жизни — я любуюсь закатом, а раньше, в детстве, на том берегу моря — встречала рассвет. Такое ощущение, будто солнце, как мячик,  выскочив из-за моря,  весело подпрыгнуло и  перекатилось через мою голову, и теперь так же весело и быстро сбегает с другой стороны — вниз, за горизонт. А я стою где-то между: Между рассветом и закатом — как раз посередине. gotland_03Посередине мира? Моря? Жизни? А ветер все так же весело  —  мимо, мимо, насвистывая свою беззаботную, веселую песенку, дразня меня и зовя куда-то все дальше и дальше: Мой «умалишенный ветер».

Часть третья

Там, где он впервые меня окликнул, — не было еще ни страха, ни восторга, — только робкое удивленное любопытство: «Меня?». Город моего рождения — Рига. Первое впечатление — море на берегу Рижского залива. Потом — песня.  Через песню — первые настоящие друзья. Через друзей — первые открытия — поэтов и поэзии. Потом первые самостоятельные поездки по фестивалям и слетам авторской песни в разные города и веси. В основном, это были, конечно,»веси» — так называемые встречи с песней на природе, вдали от городского шума. Из всех этих поездок, фестивалей, просто дружеских встреч родилось то, что мы потом назвали поэтическим содружеством»Весь». И куда бы меня теперь не заносило моим «умалишенным ветром», я всегда помню о том, что где-то есть особая страна «Весь», где живут мои друзья поэты. Собственно, мы никогда надолго и не расстаемся, нет-нет, да и пересекутся наши пути-дорожки: например, в совместном поэтическом сборнике, на теплом дружеском вечере.  Мои друзья никогда не переставали удивлять меня своими стихами и песнями и делиться тем, чему удивлялись и радовались сами.

gotland_01Так, Дмитрий Строцев, мой друг и поэт из Минска, подарил мне удивительную встречу — сначала с альманахом «Монолог», а потом и с его издателем — Алексеем Андреевым. Собственно, эта встреча и  привела меня сюда в Швецию, на остров Готланд. Уж какими путями — одному Богу известно. И вот — два двухэтажных дома, в самом центре старинного шведского средневекового города, за старыми, но все еще крепкими каменными городскими стенами, у самого берега моря. Это и есть «Дом творчества для писателей и переводчиков». Дом, в котором  живут писатели, стоит на скале. Внизу, под скалой, на которой стоит дом —  большая церковь. Две сестры-башенки с колоколами каждые полчаса напоминают о времени,  а трижды в сутки наигрывают нехитрые мелодии, встречая утром, приветствуя днем и провожая на ночь. За церковь, вниз, убегают узенькие улочки, вдоль которых, уютно прислонившись друг к другу, стоят маленькие, но крепкие каменные домишки. Правда, «домишки», как и люди — каждый со  своей историей, и даже со своим паспортом. Многие из этих домов ведут свою родословную аж с 12 века.

gotland_21Некоторые так глубоко ушли в землю, что, проходя мимо, видишь, как прямо под ногами, ниже ног, внизу, за окном сидят люди и спокойно и пьют чай вокруг стола. В углу комнаты — телевизор, рядом — диван, чуть дальше — маленький стол и компьютер. Удивительно и странно сочетаются времена: будто и не было всех этих столетий! Если не заглядывать в окна и не видеть примет сегодняшнего дня, то ничто и не отвлекает от ощущения, что ты попал в другую эпоху. В самое сердце Средневековья. Хотя это больше похоже на сказочную реальность. Нет сомнения, что в  этих утонувших в земле и времени маленьких домах   могут жить только добрые, маленькие гномы. Ну, никак там не могли бы уместиться реально-жившие на этих берегах суровые воины-викинги! Хотя, может быть, они были не такими уж и огромными? Впрочем, и викинги  сегодня — это уже сказка, о которой, правда, тут многое напоминает: древние камни, скалистый берег, старинные стены. А маленький город, хранящий так много ушедшего, живет вполне современной жизнью с компьютерными кафе, шумными праздниками со звуковыми и световыми эффектами.

Часть четвертая

gotland_20Из окна моей комнаты видны крыши маленьких домов с высоты птичьего полета, церковь с сестрами-башнями, море, слившееся с небом: где море, где небо? В храмах-руинах, сохранившихся со времён  Средневековья, живут только деревья и птицы. Под ногами — трава. Над головою вместо купола — небо. Днем — облака. Ночью — звезды. Отсюда можно говорить с небом — напрямую, глаза в глаза.  Время стерло всех посредников, — оставило только эти стены, как координаты для места встречи. Конечно, в Висбе  есть и действующие церкви. Например, та, за которой… у которой… над которой стоит, или, даже, висит, наш писательский домик. Или еще одна, чуть дальше — небольшая, католическая.  Ну, пожалуй, и все. А если сосчитать руины, оставшиеся от древних церквей — их больше десяти! Сколько же здесь раньше жило народу, если было столько церквей?! И куда они все подевались?

gotland_18Я спросила у директора нашего писательского дома, Елены Пастернак, что же случилось с островом, почему столько церквей осталось без крова (в прямом смысле слова) и куда делись те люди, которые их строили? Она мне объяснила, что все эти церкви строили когда-то купцы разных стран, вместе с ними из каждой страны прибывала своя христианская миссия. Есть даже церковь, построенная нашими новгородцами, пути которых проходили через Готланд, но однажды  мореходы открыли более удобный путь — прямиком в Швецию, но путь  этот, к сожалению, не проходил через Готланд. И жизнь на острове утихла. Поддерживать и восстанавливать все оставшиеся без присмотра церкви  у местных жителей не было ни возможности, ни средств. Да и к чему, если и одной церкви на все население города — предостаточно.

gotland_17_1Оставленные, они превратились в стены. Правда, часть камней, использовали под строительство жилых домов, которые, кстати сказать, стоят целые и невредимые до сих пор!
Но, что меня особенно поразило, — ведь не разобрали до конца! А могли бы!
Откуда такое трепетное отношение к чужой собственности? И ведь собственности даже не человека, могущего прийти и предъявить свои права на нее, а какого-то невидимого и уже не давно не живущего святого, с которым лично тут точно никто не был знаком! И все же все оставили на месте, в непонятной надежде на то, что когда-нибудь настоящий хозяин вернется и приведет все в порядок. Разве это не удивительно?!

Эти церкви, точнее руины церквей, как «Летучие Голландцы», попавшие на мель, со временем, совершенно одомашнились и примирились с тем, что к ним прибились на своих маленьких лодочках-домах и обжились рядом обыкновенные, живые люди. Конечно, на их фоне, они смотрятся немного неуклюже и мешковато, как великаны среди маленьких гномов, но, имея доброе сердце, — стоят тихо и неподвижно, чтобы неосторожным движением случайно не поранить хрупкого мира, доверчиво приютившегося рядом. Иногда так же беспечно-доверчиво люди строят свои дома рядом с притихшими до поры до времени вулканами.

gotland_09Море, которое я вижу каждый день из окна, становится с каждым днем все ближе и ближе, — так что уже и нет необходимости выходить из комнаты и подходить к нему — уже даже не перед глазами, а в самом сердце. Я стала его частью.

Я и была всегда его частью. Просто, от долгой разлуки пересыхали живительные русла, соединяющие меня с ним. А теперь я уже не чувствую своей отдаленности, не чувствую того, что я — часть, — я и есть — море. Моя душа, как морское чудище, глядит с такой тоской и нежностью на свое вечное жилище — небо, до которого теперь далеко, и свое временное жилище — землю, с которой рано или поздно придется расстаться — и сердце готово разорваться от негодования и благодарности.

Часть пятая

Соседний с  Готландом —  небольшой остров Фере. Именно Фере  выбрал когда-то для своей последней картины «Жертвоприношение» Тарковский. Этот факт снова причудливыми нитями соединил в моем сознании два пространства, — ведь когда-то для другого своего фильма («Андрей Рублев») Тарковский выбрал Суздаль.

gotland_07Не случайно это место одним гениальным режиссером выбрано для своего последнего кино, а другим — для жизни. На острове почти совсем нет двухэтажных домов, да и самих-то домов — не много, но в одном из них живет Ингмар Бергман. Говорят, что он мало с кем общается, не дает никаких интервью, живет отрешенно от мира, тихо и уединенно. Остров — совсем небольшой, продуваемый ветром со всех сторон. Трава да камни. Иногда попадаются сухие деревья с перекрученными стволами. У самого берега моря мирно пасутся овечки. В отличие от Готланда, здесь почему-то совсем нет скал, — только холмы. А на холмах — церкви. Вокруг каждой церкви — кладбище с ровными, уложенными в ряд поминальными плитками, больше похожими на таблички с названиями растений в Ботаническом саду, чем на могилы. Такие кладбища не пугают, просто — напоминают о том, что когда-то на земле жил такой-то.

В одной из таких церквушек я увидела странные старинные картины. Как мне потом объяснили: это не картины, —  а благодарственные письма Богу. Написаны они на доске, как пишутся иконы, —  местным умельцем, тепло и наивно, так, как рисуют дети. На обеих картинах изображены люди, которых унесло далеко от берега на оторвавшейся льдине. И носило в открытом море несколько дней, пока чудом оказавшиеся рядом рыбаки не подобрали их.

gotland_12Обе картины похожи на некую схему событий. На первой: пятнадцать человек,  тесно прижавшись друг к другу, плывут на белом кусочке — льдине — в синем пространстве — море. Перед ними и слева от них — большой город, похоже Стокгольм, справа — два маленьких острова с церквями и домами — Готланд и Фере. Между льдиной и островами — корабли и лодка с рыбаками, которые их спасли. Ниже — текст, рассказывающий об этом событии, и выражение глубокой  благодарности рыбакам (чьи имена тоже упоминаются) и Богу за чудо спасения. Вторая картина рассказывает о схожем событии, — только на этот раз оторвавшихся от берега было двое: отец и сын. Их тоже спасли рыбаки. Еще там была одна картина, которая заставила меня остановиться и задержать дыхание.Это был семейный портрет одного высокопоставленного вельможи.

Часть шестая

В течение всего того времени, что я была на острове, вроде бы, всё время кто-то был рядом, но никого не было видно. Все были сами по себе где-то вокруг: что-то писали, о чем-то думали. Тихо шуршали пером по бумаге или постукивали по клавиатуре своих компьютеров. Иногда медленно прохаживались по комнате. Приглушенные шаги над головой по звуку напоминают отстукивание секундной стрелки в настенных часах, — если не прислушиваться, — то и не мешает.

gotland_10Пожалуй, самым беспокойным обитателем нашего писательского дома был мой голос. С утра до вечера и с вечера до поздней ночи он бродил по закоулкам интонаций и мелодий вслед за словом, вслед за звуком, вслед за музыкой стихов. Мои тихие соседи лишь изредка отвечали на мои бесконечные звуковые брожения тихим покашливанием или слабым поскрипыванием половиц, — и ни разу, ни одного слова упрека. Ничто и никто не мешал мне здесь вслушиваться в себя. Право человека на одиночество здесь — неписанный закон.

Да и было ли это мое состояние: глубокого погружения в стихи любимых поэтов — одиночеством?! Отнюдь! Это было очень захватывающее и сильное состояние, — подарившее мне новый взгляд на давно знакомую и любимую поэзию.В моём узаконенном праве «быть одному» мне удавалось довольно надолго уходить в эту вневременную невесомость,  бродя среди людей, как тень или ничейная собака (правда, тут таких не бывает!). Я шла и шла, не видя пути, вперед, не боясь быть не вовремя окликнутой или отвлеченной. Прекрасное лунатическое состояние. Именно в этом состоянии, я и добрела до мысли о том, что истинное царство поэзии Ахматовой (в которую я тогда вслушивалась) —  находится не здесь, не на земле, а там — под землей. Что ее муза — царица подземного царства. Персефона Серебряного Века. Почему Персефона? Ну, наверное, потому, что вся сила ее стиха спрятана глубоко внутри. И не под водой даже, — никакое внешнее колыхание не выдает ее присутствия, — а глубоко под землей, — потому что с такой силой биться может только взволнованное нутро земли:или смертельно-раненое сердце, заживо похороненное, но не умершее.

Часть седьмая

Холмы. Небо. Звезды. Море. Взгляд с высоты птичьего полета.
И взгляд на полет птиц из подземного царства ахматовской музы. Драгоценное время в благословенном пространстве. Целый месяц жизни рядом с морем, в золоте осени, в бесценной компании стихов и песен, — это ли не счастье?! Это ли не утешение?! И не случайно именно в  это время, как добрые Ангелы-утешители, пришли ко мне и тихие, незамысловатые мелодии на ранние стихи Булата Окуджавы. Такое ощущение, что сама Ариадна потянулась ко мне, чтобы вывести из подземного царства, в которое забрела моя душа.

Надежда, белою рукою

сыграй мне что-нибудь такое,

чтоб краска схлынула с лица,

как будто кони от крыльца.

:::

Ты так играешь, так играешь,

как будто медленно сгораешь.

Но что-то есть в твоем огне,

еще неведомое мне.

(Б.Окуджава)

Как важно иногда посреди бешеных скоростей, новостей, событий, — вдруг остановиться и прислушаться к тишине, а в тишине — к самому себе, — и услышать то — самое главное, — что соединяет с этой жизнью.

gotland_02Хожу я и песенку слушаю —

Она шевельнулась во мне

(Б.Окуджава)

Как я благодарна этому молчаливому, неторопливому, нешумному времени и пространству за все, что во мне звучало, бродило, сначала не давая покоя, а потом, неожиданно,  — отпуская с миром. Будто пришло время — и все вопросы перестали быть вопросами, а растворились сами собою, отпуская душу и сердце на свободу. Спасибо тем людям, которые меня все это время окружали, но не нарушали моего сосредоточенного одиночества. Вместе со скалами, морем и птицами — они создавали единое целое, которое не нуждается ни в осознании,  ни в размышлении, — только — в созерцании.

Елена ФРОЛОВА

Швеция. Готланд, сентябрь 2005 года

Фотографии Елены Фроловой