Стихийный фестиваль ТРИ «П»: поэзия-песня-перевод

DSC_0146Мне всегда казалось, что нечто целое, разделившись на поэзию, мелодию и танец, – все время ищет своего единства и пытается – каждый в своем жанре – восполнить недостающее.
Наверное, поэтому один поэт, читая свои стихи вслух, называет это танцами, а другой, распевая их в нехитрой мелодии под гитару, – песнями.

Музыка – суть поэзии. Выходя из музыки, как из устья, пройдя огромный путь по земле, извиваясь горными речушками, надуваясь огромными реками, разливаясь океанами – поэзия все равно возвращается к истоку – тем же ручейком, напевая ту же мелодию, приплясывая в том же ритме из которого появлялись слова, рождая образы.

Мандельштам говорил о том, что прежде слов в его голове рождался ритм, похожий на шум… и потом уже шли слова…
У Цветаевой ритм не то чтобы первее, он – основа энергии стиха. И ее «тире» – это особый музыкальный знак, такой же необходимый, как все остальные буквы и знаки препинания, создающие смысл целого.

Белый же писал о том, что у каждого поэта есть свои «излюбленные» знаки препинания, которыми он пользуются как раз для создания музыкальной атмосферы стихотворения: «Прослеживая жизнь знаков, мы видим индивидуализм у писателей: «точка» есть знак прозы Пушкина, «точка с запятой» – Толстого; «двоеточие» мой знак; «тире» – знак, излюбленный модернистами»… А также Марины Цветаевой. Помимо музыкального знака, для Цветаевой это еще некий способ передвижения по смысловой дорожке, как писал Бродский: «Литература, созданная Цветаевой, есть литература «надтекста»… главный знак ее пунктуации – тире, служащий ей как для обозначения тождества явлений, так и для прыжков через само собой разумеющееся. У этого знака, впрочем, есть и еще одна функция: он многое зачеркивает в русской литературе XX века».

Впрочем, как мне кажется, у этого знака есть не только разъединяющая, но и соединяющая функция. Это нить! Нить, за которую удерживаются, потерявшие свое привычную тропинку, образы и смыслы (как люди – дорогу – в непроглядную пургу). Это нить Ариадны, выводящая из подсознания каждого читающего – отважившегося шагнуть в эти лабиринты мысли и слова – его личные ассоциации и осмысления, чтобы затем на ткацком станке размышлений он создал из этой нити пройденного пути свое полотно. Цветаевское тире – это нить проводника, ведущего непосвященных по сложным горным маршрутам, ведомым только ей одной.
Каждый раз, когда я окунаюсь (как в Крещенскую прорубь) в прозу Цветаевой, – я выныриваю с такой ясной головой, будто именно сейчас что-то и вправду озарилось и прояснилось в моей жизни.

Конечно, не только Цветаева – каждый поэт – не только словесник, песенник, но и проводник, отвечающий за каждый шаг идущего за ним следом. И, конечно же, переводчик, потому что переводит на реальный человеческий язык тот космический, Вселенский шум, ему одному ведомый. Свойство слышать этот шум одни называют сумасшествием, другие – Даром.

Как правило, многие поэты еще и реальные переводчики поэзии других языковых культур. Кому, как не поэту, понять, о чем говорит другой поэт, даже если его слово звучит на ином земном языке!
Многие считают, что поэта должен переводить только поэт. И мне так кажется. Но бывают такие переводчики, которые весь свой поэтический дар дарят другому, оставаясь в тени, как остались в тени все создатели народной песни и русского эпоса. И все-таки состоявшийся в родном языковом пространстве поэт становится более слышимым проводником, потому что к мнению «своего» – прислушиваются.

Konstantinos_KavafisjВспомним хотя бы Иосифа Бродского и Константиноса Кавафиса. Мне кажется, что как раз именно переводы Бродского и открыли путь великому греческому поэту к сердцу русского читателя. И, так называемая, «кавафиана» – серьезное открытие греческого поэта, а через него и целого греческого мира – произошла благодаря нескольким гениальным переводам Бродского.

Помимо переводов Бродского (именно Кавафиса), у меня есть еще любимые переводы испанских поэтов Анатолием Гелескулом, грузинских – Беллой Ахмадулиной. А Пастернаковский перевод стихотворения «Синий цвет» Николая Бараташвили! А великолепный перевод с украинского Юнны Мориц «Переведи меня через майдан» (стихи Виталия Коротича)! Казалось бы, белорусская или украинская песня, да и поэзия для русского человека не нуждается в переводе, но перевод конкретно этого стихотворения добавил к шедевру на оригинальном языке еще и шедевр на русском…

Можно еще вспомнить целую плеяду советских разноязыких поэтов переведенных голосом Ахматовой!

Весь советский период русские поэты были очень важными и достойными проводниками к главному тогда языку – русскому. На самом деле, почти для всех авторов это был единственный источник существования, и, наверное, не всем и не всегда эта работа была в радость, ибо переводы порою забирали энергию у собственного творчества. Но благодаря этому гигантскому труду произошло что-то очень важное и удивительное. И не только в русской культуре. Появилось много поэтических открытий, и поэты разных культур смогли таким образом узнать друг о друге. Не будь номенклатурной необходимости, я едва ли узнала бы об армянском поэте Геворге Эмине или о татарском поэте Мусе Джалиле, о грузинских поэтах во всем их разнообразии. Так или иначе, не было бы того неповторимого межкультурного замеса, который происходил в каждой республике по-своему.

Я, живя в Латвии, естественно, знала о существовании латышских поэтов: Яниса Райниса и Аспазии (Янис Плиекшанс и Эльза Розенберг), Александра Чака, Иманта Зиедониса, Визмы Белшевицы, Клавса Элсберга и других – благодаря русским переводам. И только благодаря им могла как-то судить о латышской поэзии. Но главное, что в это удивительное время, которое мы снисходительно называем «советское», происходило зарождение культурных связей и пересечений, которые подарили нам и переводы лучших латышских поэтов и русскоязычных латышских поэтов (как это ни парадоксально звучит).

Вообще, сегодня тема русских поэтов, живущих и дышащих иноязычным воздухом, а значит и по-русски звучащих с каким-то своим интонационным акцентом, – это тема отдельных филологических исследований и даже поэтических фестивалей. Заметьте, там, где поэты, переводчики – во всяком случае, в русском варианте, – там обязательно появляется и какой-то бард или автор с гитарой, поющий свои или чьи-нибудь стихи.

***
Поэзия с песней – самые близкие родственники. Можно было бы сказать, что сиамские близнецы. Но Иосиф Бродский категорически бы запротестовал, – и я так говорить не буду. Наверное, стихи имеют право на свою экологию и самоопределение. Интонационное направление, в котором стихотворение заставляет плыть песенная река, – не всегда нравится тому, через кого оно пришло в мир, ибо он готовил другое русло. Но иногда так получается, что именно песенное русло прокладывает наиболее быструю дорогу к слушателю и читателю, – а это, как мне кажется, главная задача у той Вести, которая пришла с Неба.

Именно авторской песне поэзия сегодня обязана своей новой жизнью. У песни совсем другие потайные пути в сердце слушающего; они точнее попадают в цель и уже остаются там – навсегда. Прочитав стихотворение – можно и забыть его, если это, конечно, не стихотворение Мандельштама «Бессонница. Гомер…» или Цветаевой «Мой милый, что тебе я сделала…». Но все же, услышав какую-то песенную интонацию, наиболее точно попавшую в мелодическое русло стиха, – запоминаешь и стихи, и музыку – с лету… «Мне нравится, что вы больны не мной», «Белеет парус одинокий», «Никого не будет в доме», то же стихотворение Коротича «Переведи меня через майдан». Разве такое забудешь когда-нибудь?!

Вся русская поэзия, по словам Андрея Белого, тянулась и тянется именно к песенному началу. Уж почему именно так, – этому может быть посвящена не одна диссертация. Но это, действительно, так. И появление авторской песни – невольное этому подтверждение. Невольное, ибо вряд ли кто из основателей, да и вообще, мало кто из деятелей этого жанра читал небольшое предисловие Андрея Белого к книге Марины Цветаевой «После России» (написанное в 1922 году), где он так и предвещал, что будущее русской поэзии не за модернизмом, а за мелодизмом. И разве он не прав?! В этом смысле, мы вернулись к древним грекам. Конечно, существует в русской поэтической традиции и верлибр, но как некое разнообразие, а не основное направление, которое как раз выбрала западно-европейская цивилизация, отказавшись от рифмы и песенно-танцевального, священно-ритуального ритма.

белый

Андрей Белый

Вот что он писал:
«Мы развили образ стиха звук, рифму, строчку, строфу в ущерб мелодии, подчиняющей эти отдельности стиха себе; и мелодия захирела в наших богатых звуками и образами стихах; и лишь в вычурах частностей стиха (в перенасыщении аллитерациями, метафорами) забывается песенное право поэта: не бояться не только сложности слов, но что главное: простоты. Простое слово из стиха изгнано; нет простых песенок; измеривается процентное отношение слов к метафорам (чем больше метафор, тем лучше); а между тем вовсе не в метафоре и не в эвфонии сила целого, а в песенном ладе, в мелодии песни…
Я вовсе не хочу спорить с акмеистами, футуристами, имажинистами о классической форме, звуке и образе, я хочу лишь выдвинуть здесь основные тезисы мелодизма:

1. Лирическое стихотворение – песня.
2. Поэт носит в себе мелодии: он – композитор.
3. В чистой лирике мелодия важнее образа.
4. Неумеренное употребление посредственных элементов стиха (образа и звуковой гармонии) на счет мелодии самые богатства этих элементов превращает в верное средство – убить стих.
5. Довольно метафорической перенасыщенности: поменьше имажинизма; и побольше песни, побольше простых слов (меньше труб) – гениальные композиторы гениальные не инструментовками, а мелодиями: оркестровка Бетховена проще оркестровки Штрауса.
Впереди русский стих ожидает богатство неисчерпаемых мелодийных миров.
И да здравствует – «мелодизм»!
И да здравствует – песня».

Интересно не просто порассуждать на эту тему, а, прежде всего, послушать сами стихи, вернее – услышать их, может быть, через поющий голос или чью-то музыкальную интерпретацию. Ведь не только барды, но и, в первую очередь, классические композиторы писали на стихи выдающихся поэтов своего времени. Композиторы академической школы и барды, учившиеся у самой жизни, друг у друга, с голоса, со слуха, «с языка», как говорят в народе, –обращаются к одной и той же поэзии, но какая разная жизнь получается, порою, у одного и того же стихотворения в различной среде обитания. В одном случае это «вокальные циклы», живущие в храме искусств и выходящие к людям только по случаю редких торжеств или праздников, к коим можно отнести концерт в филармонии или в консерватории. В другом – свободная босоногая жизнь беспечного мальчика, то пинающего камни на мостовой, то продающего газеты на перекрестке, то чистящего обувь на углу большой площади. Оборванного и вечно голодного, но всегда радостно напевающего или насвистывающего то одну, то другую нехитрую мелодию. Из всей академической музыки за всю ее историю только несколько мелодий из произведений Моцарта были удостоены чести быть насвистываемыми босоногими мальчишками. У народа всегда были свои песни и свои герои. В наше, советское и постсоветское время чаще всего насвистывают мелодии современников, которых принято называть бардами.

И тут возникает еще одна очень интересная тема для разговора. Что такое народная песня сегодня? Песни бабушек и дедушек, которые нам нынешним кажутся непонятными? Или это те песни, которые мы хотим и можем петь вместе, собравшись за одним столом? Конечно, если за столом собрались люди, занимающиеся фольклором, – они будут петь народные песни без переводчика. Но если собрались просто русские люди, не знающие друг друга? Что они будут петь? Скорее всего, те песни, которые знают с детства. Это могут быть прекрасные песни времен Гражданской войны или Великой Отечественной… Они нас объединяют до сих пор. Или, так называемые, бардовские песни, каких-то там Визбора, Окуджавы или даже, как мне однажды представили одну из песен, – Грушина (имея в виду Грушинский фестиваль, о котором что-то слышали).

Что еще? «Ой, да не вечер»? «Журавли»? Кстати, мне довелось услышать, как именно эти песни в греческом, правда, переводе, пели хором греки, собравшись на дружескую встречу, пели наряду со своими родными песнями, как свои. Если бы не такая знакомая мелодия, я бы и не догадалась, что песня вовсе и не греческая.

Что слушают нынешние поэты, и на какую песенную интонацию опираются их стихи сегодня? Чаще всего – иноязычный джаз… или отечественный рок… Реже – классику… А что пели во дворе с друзьями, когда были совсем юными школьниками?
Суждено ли нам с нашими детьми спеть вместе что-либо, кроме того, что пели с ними в глубоком детстве: «В лесу родилась елочка», «Маленькой елочке холодно зимой»… Хочется верить, что все еще впереди, все еще – с нами…
А вот интересно узнать, что слушали и какой музыкой дышали великие поэты Серебряного века. Конечно, это классика, которую слушали изредка, по праздникам, выбираясь в роскошные концертные залы. Чаще – романсы разного разлива и качества, в зависимости от «уровня» заведения, в котором их подавали под закуску. Тогда еще была жива бесценная цыганская песенная традиция, воспетая и воспитанная не в одном поколении на щедрых хлебах русских купцов и дворян. А какие романсы писали наши великие классики, общаясь в одном кругу?! Пушкин, Глинка, Лермонтов, Римский-Корсаков, Варламов, Кукольник и т.д.

Но это Золотой век. А Серебряный?

Ахматова и Мандельштам очень любили классическую музыку. Благо, по радио, которое тогда только появилось, ее передавали вдоволь. И слушали Музыку по Радио – торжественно и благоговейно, не перебивая и не отвлекаясь на застолья или посторонние разговоры.
Александр Блок, чья поэзия пропитана ядовитым и целебным настоем русского и цыганского романса, был, как я понимаю, заядлым поклонником тех мест, где можно было услышать и слушать ночи напролет чарующую музыку романса свободно-стихийного набора.
Михаил Кузмин – в нынешних интеллигентских кругах, не привыкших особенно глубоко вдаваться в подробности, – известный как поэт легкого жанра и такого же образа жизни, совсем не известен как композитор, учившийся у самого Римского-Корсакова. Хотя, и то правда – писал он не только сложную академическую музыку в духе Шёнберга, но и простенькие попевочки, похожие на ранние французские песенки-кабаре, популярные тогда в интеллигентских кругах и литературных салонах. Но Кузмин – вообще – невероятный человек не только для своего времени. Он – явление, не укладывающееся в какую-либо ясную классификацию. Скорее всего, он сам по себе – субстанция, использующая для своих опытов все, что попадает под руку. Тот самый граф Калиостро, которого он и произвел на свет.

И тут же – плеяда таких суровых мужиков-старообрядцев, поющих исключительно акапельно строгие духовные стихи: Клюев, Клычков. И среди них, как василек среди колючего репейника, – юный Лель с дудочкой-тальянкой – Сергей Есенин – весь насквозь звонкий и песенный, и вправду, многие свои стихи певший под русскую гармошку.
царьдевицаА Марина Цветаева – разве не образец народной сказительницы-вещуньи? Достаточно прикоснуться взглядом к ее народным поэмам «Егорушка», «Царь-девица», «Молодец» – и нет сомнения, да – это отзвук корневых песенных глубин, с самыми древними мудрыми и мудрёными (уже нам не всегда понятными) образами и напевами. Впрочем, Цветаева, как и Пушкин, – сама по себе, себе на уме. Не надо думать, что Пушкин – и есть русская народная песня. Совсем наоборот. Он просто по-своему переписал то, что слышал, а не записал, как добросовестный фольклорист. И большая ошибка считать, что Пушкин сохранил нам нашу народную песенную культуру. Он только о ней напомнил. У народной песни совсем другие корни. То же самое и у Цветаевой с нашей корневой сказово-песенной культурой. Она все перекроила на свой лад. Но именно ее лад, как и лад Пушкина, нам сегодня понятнее, чем, тот, исконный, прапрадедовский… Это странно, но это – так.
Один язык. Общий алфавит. Одно культурное пространство. А как же мы непохожи друг на друга: наши прадеды и мы – только внешне схожи иногда и то… взгляд уже другой – не наивный, открытый, а ищущий, потерянный, и от того – надменный и насмешливый.
Может быть, дело не кровном родстве, а в родстве душ? Как мы находим друг друга здесь на Земле?

Сколько всего – непохожего друг на друга, будто души различных цивилизаций из разных уголков Вселенной слетелись в одно время в одно место – на некий форум или фестиваль, чтобы рассказать о существовании друг друга и узнать – об ином.
И недаром образ гуслей – как образ Вселенной. Каждая струна на своей высоте, у каждой – своя нота. Все связаны – одной декой. Никто друг о друге и не может узнать, пока чья-то неведомая Рука не проведет по струнам – и возникает музыка! У каждого времени – своя. Но расслышать ее может не каждый. Передать – могут только единицы.
Трудно пока разобраться в музыке своего времени, как это ни парадоксально. Если пытаешься «внешним» ухом вслушаться, то это чаще похоже на какофонию, ничего общего не имеющую с музыкой. Но, возможно, пройдет время, и мы, отойдя подальше от непереносимого звона огромного колокола, кричащего прямо над головой, сможем услышать невероятной красоты перезвоны, похожие на хрустальное кружево или морозные узоры.

Нет ничего определенного сейчас. А уж сегодня – тем паче. Все меняется молниеносно. Уследить невозможно – можно только в этом плыть, быть, лететь, кружиться, как снежинка среди сестриц, не зная, куда и зачем тебя несет и что ждет. И еще можно самому быть музыкой или снежинкой, вплестись в узор общей картины – и радоваться всему, что видишь, слышишь, знаешь, любишь.
Подойти радостно к книжной полке, взять любимую книгу в руки – и поплыть по ее течению, медленно покачиваясь на волнах переворачиваемых страниц. Или это уже в прошлом? Надо взять в руки планшет, включить… и опрокинуться в параллельное пространство, изредка выныривая, чтобы не пропустить свою остановку в метро или уточнить, что хочет сказать тебе мама, уже три минуты произносящая твое имя. Или твой ребенок, или друг…

Радостно просто прийти в гости. Пойти на концерт любимых исполнителей. На интересную лекцию. Или на какой-нибудь фестиваль укатить, забыв дома планшет да и телефон заодно…. (Как же мы жили-то без них?) Вот приключение так приключение. Может быть, стоит попробовать?

Все эти рассуждения – приглашение к живому общению на вечерах, посвященных поэтам, их судьбам и пересечениям их друг с другом, а также с музыкой, появившейся на волне поэзии… песнями, на этой волне живущими. Приходите – поплаваем, попоем, послушаем, побудем вместе! Мы ведь не случайно родились в одно время и пересеклись в одном пространстве. Мы не случайно посланы друг другу – здесь, на Земле. Хотелось бы не пропустить главное – Встречу!

Ждем вас на «Стихийном фестивале ТРИ «П»: песня – поэзия – перевод» в КЦ «Дом Булата на Арбате.

Елена ФРОЛОВА
февраль, 2016