РАЗГОВОРЫ НА КУХНЕ Разговор первый. Елена Фролова беседует с Андреем Анпиловым (продолжение)

Начало беседы

Е.Ф. — У каждого барда есть свой образ: этот трубадур, этот шут гороховый…
У каждого своя интонация. И единственный способ объяснить, что ты слышишь за этой интонацией — это рассказать о неком таком полусказочном, полумифическом образе, через который можно донести свое ощущение о том, что тебе открылось в мире этого поэта или барда.
Например, голос и песни Андрея Крючкова.

А.А. — Да, это потрясающе. У него вздох звучал, как отдельная нота. Именно то, что считается дефектом, то, что скрывают все — он вывел на самую поверхность, и это звучало как какая-то художественная краска. Это поразительно, конечно. Я писал о нем. Как раз о том, что он у себя, как у певца-артиста выиграл некое соревнование как певец-поэт. Как у Тургенева в рассказе «Певцы». У него, способного на любой вокальный фокус, на виртуозность, хватило таланта духовного, чтобы пожертвовать этим эмоциональному смыслу сказанного, чувству. Это подлинная вещь.

Е.Ф.. — Но вот, кстати, интересно, — еще одна вещь. Почему так немногим открывается то, что слышу, например, я — в голосе, того же Андрея Крючкова? Чего же не хватает ему, или другим, очень мною ценимым и любимым, авторам, чтобы быть услышанными другими?

А.А. -Ты знаешь, поразительная штука. Я считаю, как у Довлатова было сказано, что есть талант к успеху… даже у людей, на наш взгляд, бездарных… Но это тайна… Я не знаю, почему… Другой, хоть там разбейся, и все у него вроде бы есть, но — нет таланта к успеху — и ничего не получится.
Но есть еще одна такая вещь (то, о чем я говорил в связи с Окуджавой и Высоцким) — экономия средств. Но не такая экономия, «простота хуже воровства», как бывает у некоторых — не будем называть имен.
А Андрея любили, и он брал все первые места на различных конкурсах еще в 70-х — 80-х, когда писал простые песни. Простые, добрые такие песни. А потом он прибавил страсти и страдания, понимаешь?! А страдание «грузит», людям не нравится.

На что, собственно говоря, публика клюет? Уютная искренность, комплиментарность. Чем Митяев замечателен — он комплиментарен. Так же, как Визбор, — он всегда говорит очень все приятное: «Очень хорошо! Молодой — хорошо, постарел — тоже замечательно, выпивать — хорошо, трезвым быть — еще лучше, хотя и выпивать тоже прекрасно…». — Как бы всему благословение. И человек сидит на концерте… его обласкали со всех сторон… и тут ему лизнули, и там ему хорошо : и изменять хорошо жене, и верным быть -замечательно! Понимаешь?: Или выгнали с работы…

Вот песня у Митяева: «подрастает на щеках поросль…» — герой пил всю зиму, полный алкаш, из дома ушел… А у Олега он сказочный персонаж такой, как будто в горы ходил… как гном… Понимаешь? Путешествовал там где-то. Вот: «лето — это маленькая жизнь», — ему тоже хорошо… пиво такое своевременное. Менты уютные, сказочные. А ведь там, за этим — дикая катастрофа, о чем не сказано,потому что, что такое алкоголизм, я не понаслышке знаю… И все мы знаем. Но в таком контексте — это безобидная, симпатичная, обаятельная вещь… Вот… В чем тоже есть художественное право автора… Это добрая, как минимум, песня. Он публику лизнул во все уже места…

Есть на эстраде какие-то другие вещи, которые мне меньше понятны… Типа Розенбаума. Я вообще не представляю, как это может кому-то нравиться… Хотя .профессионал — будь здоров, и, кстати говоря, очень не плохой товарищ на сцене. Мы с Мишкой выступали с ним в концертах: он и микрофон поправит, и посоветует что-то, как лучше… Чего не отнять, того не отнять. Но мне не понятен его беспредметный пафос совершенно беспредметной страсти, — отправлено все, как в космос… ниоткуда — никуда.

У Высоцкого всегда же был объект и субъект: откуда сообщение и куда. А тут какой-то непродуманный, непрочувствованный мусор все время… На Кипре видел афиши: «На плантациях любви» Чтобы назвать так — «Плантации любви»?!

Е.Ф.. — Имплантация…

— Ну, да… Какой-то Меделинский картель. Такой жуткий мафиози любви. Или он имел в виду, что сам отпахал на плантациях любви?.. В общем, что не скажи, все как-то комично и глупо. Но что касается Андрея: в конце концов, там были средства неэкономно вложены. И не собирался с двух, трех, четырех песен единый образ, который потом вот так и уносишь с собой. Что всегда происходило у меня с Бережковым, хоть Бережков тоже невостребованный, но образ — собирался, у с Луферовым это было… Так или иначе возникала вот эта аура, которую ни с чем не спутаешь, совершенно особая. Некоторые в более сложном положении, тот же Цендровский, предположим… Он упирается, работяга дикий, но постоянно наступает на какие-то грабли. То ли там Луферов, то ли Коля там Якимов. Он бьется между этим и тем и никак не попадет.
Просто тут нужно сделать очень краткий какой-то шаг, — хотя бы несколько песен иметь таких, вроде программных. Потому что виртуозность и сложность дезориентируют, если не объединены очень точным, цельным внутренним образом. Ну… когда можно сказать: человек себя нашел. То есть, он смог выразить, собственно говоря, себя адекватно. Как будто ветром все лишнее сдуло. Можно оставаться при этом и виртуозным, как Луферов, например.

Если слушатель понимает, кто перед ним, что именно вот этот автор, а не кто-то другой…
Вот тебе эта харизма дана была сразу. Тебе было 18 лет, первый раз я тебя увидел, — и сразу было видно, что это не похоже ни на что.

Е.Ф.. — Дело все-таки в этой самой интонации… Или это еще что-то?

А.А. — Ну, самостоятельная интонация — это следствие, собственно говоря, врожденной оригинальности… Песня — это какая-то гармоническая должна быть вещь, мощная -цельностью. Тогда она — как электрическая дуга — замыкает автора и слушателя.

Е.Ф.. — Я хотела тебя спросить об «Азии»… Вот у них (у нас) все-таки есть какая никакая претензия на создание нового жанра или поджанра, то есть попытка создать свое пространство в общем музыкально-поэтическом шуме. Насколько оправдана эта претензия и насколько серьезно это явление, если есть оно — это явление поэтической песни? И кто такие эти авторы, которые называют себя ее представителями?

А.А. — Я вас знал до «Азии» (тебя и Колю точно) и для меня, как бы продолжается еще та, непрерывная история… индивидуальная — с каждым из вас. Я был на вашем концерте — мне понравилось, как вы вчетвером работаете — как сейшен такой… Но я тебе должен сказать… У нас уже был такой разговор. Ты как раз была на пике производительности…

Е.Ф.. — Теперь я только слушаю, тоже полезное качество, которое я в себе развиваю.

А.А. — … И я тогда говорил, что меня во всей твоей истории с поэзией, которую ты берешь, интересует единственный предмет — это сама Фролова. Что, сколько тебе по пути с Цветаевой, столько и надо идти… Есть, допустим, «фроловских» по духу песен на два диска — на два диска по пути… Предположим… Но я проективно так, вообще, не люблю рассчитывать заранее: а сделаем-ка мы диск того-то, того-то… а теперь вот на того-то, того-то… Меня и тот, и тот и второй, и третий, и четвертый интересуют на книжной полке. Я их могу всегда достать, прочесть… У меня с каждым: с Шаламовым, с Барковой, с Бродским, с Цветаевой — свои собственные, достаточно интимные, отношения. К кому-то я более равнодушен, к кому-то более пристрастен, и так далее. Меня симбиозы такие, как композитор или бард — транслятор поэта, интересуют, извини, в наименьшей степени… Ведь в то время, когда писал Мирзаян, Клячкин, Дулов или Старчик — другого пути знакомства с литературой иногда и не было. Я же первый раз услышал Седакову от Старчика. Песню на ее стихи — и потом уже стал следить за ее творчеством… Она, правда, не печаталась после этого еще лет семь, наверное… И песня была, как бы, способ тиража. Сейчас смысл в такой именно культуртрегерской деятельности, понятно, отпал…

Е.Ф.. — Частично… Да, я согласна.

А.А. — Ну, в какой-то степени…

Е.Ф.. — Да, в бОльшей степени…

А.А. — И педагогические побуждения, просветительские мотивы… Это неинтересно, мне кажется… Ну это мое эгоистическое мнение, в силу того, что я сам все эти стихи знаю, вроде, это и другим уже известно…
У Коли, по-моему, кроме Салчака и Гумилева, ну и Бродского, постоянных таких авторов нету… Вот он нашел замечательного этого Сурова. Я нашел, кстати, его стихи в интернете… Но это стихотворение, которое поет Коля — отдельное, особняком стоит. Мне очень понравилось про Винни-Пуха… Замечательно. И точно, и тонко сделано. И Коля, собственно говоря, минимумом средств обошелся, он почти читает стихи. Декламирует чуть нараспев… Ну, замечательно…
В конце концов, я думаю, что «Азия», как таковая, конечно — есть.
Но вот, «Первый круг» не занимался этим ни в какой степени: «музыкальная библиотека»… редакция… и так далее… Насколько мне это интересно, понимаешь, как проект, я тебе уже сказал — мне интересны отдельные вещи…
В свое время Дулов (он же стихов не пишет) говорил о Никитине, что тот смог стать полноценным, содержательным бардом именно, как композитор и исполнитель чужих стихотворений. Он каким-то образом так подобрал стихи, поэтов, на которых он пишет, что, в конце концов, создался некий Никитинский мир, по которому Никитин опознается. То есть он именно интуитивно выбирал то, с чем ему по пути.

Е.Ф.. — А с Мищуками это происходит?

А.А. — В некоторой степени — да. Во всяком случае, те, что на Морозова у них были… Это такая мужская поэзия. Они выбирают поэзию такую мужского среднего возраста. И мне многие вещи весьма нравятся.

Е.Ф.. — Мне тоже…

А.А. — Нота опыта и ответственности… Как у Левитанского: «Я побывавший там, где вы не бывали…». Вот это, собственно… И эта линия продолжает из песни в песню… Как бы человек в силе, в возрасте… с опытом… Или ностальгические вещи на стихи Рыжего, Кенжеева… Там вот тенденция та же самая: брать чужие стихи именно в своих собственных, художественных целях: выстраивание именно своего образа, с той или иной долей успеха или попадания. Но мотивы — я абсолютно понимаю, принимаю и приветсвую — по каким это делается: не вживание артистическое в чужой мир, мимикрия там какая-то внутренняя и все прочее, а именно — совпадение векторов движения. Надо отдавать отчет, что текст литературный, который берется для песни, — он уже существует, это не твое добро, у него есть права на автономность. И если ты берешь чужое стихотворение — оно имеет право на свою экологию и самозащиту от любых насильственных вторжений… Оно должно тебя тоже, в свою очередь, полюбить, понимаешь, стать частью тебя… То есть, грубо говоря, все творчество — как определенный роман такой со словами, с текстом. И твои собственные тексты, и тексты других поэтов — они становятся в непрерывную цепочку… каждое слово связано с каждым в любой другой твоей песне… И так далее… И все это связывается твоей, собственно, личностью, твоим внутренним образом…

Е.Ф.. — Твоим путем…

А.А. — Да… Вот это меня в большей степени и интересует, и занимает, и кажется совершенно правильным и правомочным в обращении с чужими стихами. Потому что нас всех на каждом углу подстерегает Коренблит… У каждого свой… Нас стережет опасность больших планов… То, что, вроде бы, все было верно спланировано, а какой-то дефект в строительстве произошел, и судно уже не плывет… Но, в конце концов, надо отдавать себе отчет… ей, публике… ей никакая Цветаева, или Баркова там, Шаламов ей не нужен… Ей нужна только Фролова. Иначе она пойдет в библиотеку, возьмет книгу, сама прочтет.
Что касаемо «Азии»… Вот диски вы наши выпустили, вот была площадка — единственное пристойное место на всей Груше, понимаешь, где, действительно, у меня сердце отходило как-то среди вас только. Вы для меня много значите: и порознь, и все вместе…

Е.Ф.. — А для зрителей, для слушателей…

А.А.- Я так понимаю — у вас есть свои фанаты… Но, в общем, как у нас, у «Первого круга»… Я помню прекрасно, у «Первого круга» были вот такие же, как у вас там…близкие люди, друзья.

Е.Ф..- Но «Первый круг» вписался в историю, в культуру… Он много сделал для каждого из нас. Много значит для каждого из нас… И для многих… То, что вы сделали — это было толчком, многое из этого сейчас в ком-то продолжается — уже на своем уровне, в своей жизни…

А.А. — Ну, на мой взгляд, сейчас, в принципе, существует два мощных таких… как бы объединения… ну, в художественном смысле, в той или иной степени: это «Песни Века» и «АЗиЯ». Потому что все остальное — это довольно-таки вымороченные такие группировки… Виртуальные фантазии… А тут есть какие-то реальные дела…
Я считаю, что для меня лично время после «Первого круга» — это мое время … В «Первом круге» — тоже писались песни, и многие те песни я до сих пор пою. Там много чего было. Но на крыло я встал уже после. Самое главное — песни, осмысление — это ко мне позже пришло.
Просто я поздно дозрел, ну, как художник… То есть, я ни детских стихов не писал, ни прозы, ни критики… В «Первом круге» я этого еще не умел. У меня все было впереди в этом смысле. И многие главные песни — они потом написаны. Но я очень рад, что это было, «Первый круг»… То есть в той или иной степени это продолжается, — ну раз, два на концерты собраться можно… Но сегодня я себе не представляю, как мы сядем и поедем на гастроли… Я больше всего не люблю дежавю. Как будто это было — и опять. Да пусть это трижды будет хорошо, но если это — дежавю, то для меня это какой-то ирреальный дребезг, как дурная бесконечность.
А «Азия» для меня очень много значит, как она вот держит флаг… ну не элитарности, ну именно приоритета художественности, что ли, серьезной художественности… Это мне очень дорого.

Е.Ф.. — Интересно, всё опять возвращается к Древней Греции. Может, я, как больной человек, у меня цикличность такая — всё возвращаюсь, а может быть это художественный прием внутри, который уже вжился в меня… Потому что опять «Пир»… Общение за дружеским столом… Учитель — ученик… Среда общения, из которой вдруг возникает какое-то культурное явление, когда появляется, кроме общения между собой, еще и необходимость объединения для совместного выхода в мир. С чем это, например, для тебя связано? Что для тебя, да для всех (для каждого из вас) было участие в «Первом круге»?

А.А. — Нас собрал Лорес. Мы все были при службе… Один Луферов был в свободном полете, он, действительно существовал как свободный художник, у него студия была. Все мы остальные: кто в геологии, кто физикой там занимался, кто стоматологией, что угодно… Но каждый знал прекрасно, кто он и что…

Е.Ф.. — То есть с момента появления «Первого круга» для всех вас песня — стала профессией…

А.А. — Это была профессионализация… Вот, собственно говоря, основной мотив. А почему именно такая компания? Мирзаян, Луферов, Бережков — это еще с 60-х годов, как бы… Это было логично. А мы все — примкнувшие, это был, в каком-то смысле, выбор Юры.

Е.Ф.. — А сейчас чем ты занимаешься? Что ты читаешь, например?

А.А. — Я сейчас очередную статью написал… Сейчас выйдет новая книга у Елены Шварц, а статью я уже написал. «Подчерк вдохновения» будет называться. Ну там немножко доработать нужно… Там пока еще только образ такой статьи, с паузами, умолчаниями, как между своими…

Е.Ф.. — Как разговор…

А.А. — Ну, да, в легкую так написал… Ну, как она сама стихи пишет… И, чтобы еще такое сказать-то… Нет, ну что-то такое я читаю, конечно… Стараюсь… Эриха Фромма. Но из головы выскакивает…
Да я сейчас просто сам пишу… Вот уже два месяца…

Е.Ф. Андрюша, а дальше я предлагаю несколько твоих новых стихов, если ты не против.

ОПУШКА

Выводит любая тропинка в лесу
Всегда на опушку,
Где медленный вечер ступает в росу,
Ерошит макушку.
Где позднее солнце обводит лучом
Открытое поле,
Широкое небо… О чем я, о чем?
О жизни, не боле.
Стоишь на опушке, на самом краю
Ушедшего леса.
Душа вспоминает дорогу свою,
Не чувствуя веса.
Две птицы за правым и левым плечом
Щебечут чуть нервно,
О чем-нибудь споря… О чем я, о чем?
О смерти, наверно.
То дорого сердцу, что вынес с собой
Из дебри, из чащи.
Но неба последний глоток голубой
Целебней и слаще.
И ты, словно камень, на свет извлечен,
Забудешь в итоге
Былые тропинки… О чем я, о чем?
Как странно — о Боге.
А там, за спиной, как в проеме дверном —
Древесные блики
И воздух, мерцающий в царстве грибном,
В стране земляники.
Лежит полумгла в государстве ничьем,
В ничейной отчизне.
Широкое поле… О чем я, о чем?
Не помню. О жизни.
ЮБИЛЕЙ

Из ничего, из пустячка
Без правил и мерил
Я симпатягу-хомячка*
Однажды смастерил.
Как папа Карло, взяв сучок, —
Закрыв глаза на миг,
Я лишь подумал — хомячок —
И он уже возник.
И вот прошел десяток лет
И вышло прямиком —
Счастливый вытянул билет
Я с этим хомяком.
Раз всем известно до сих пор,
Что я его творец —
Он мой бессменный кредитор,
Кормилец и отец.
Все так же бодр матерый ус,
Набит добром мешок.
Хомяк — единственный мой туз,
Надежнейший стишок.
Последний козырь в рукаве,
Беспроигрышный ход
На радость всякой детворе
Уже который год.
Он все дудит в свою дуду,
Назойлив, но и мил.
Он как-никак мою судьбу
Невольно изменил.
Когда вдруг дело табачок,
Беда, свечой горю —
Я, как молитву, — «хомячок,
Спасибо» — говорю.
Из ничего, из пустяков
Его я отхватил
И хомячок без дураков
За все мне отплатил.
Знать, на могилкою моей
Черкнут не на века
Ту пару строк всего скорей
Из старого стиха

ПАМЯТИ ОДНОГО КАФЕ

Халява, даже та не впрок,
Монеты есть, здоровье — йок,
Плывет безумный вечерок,
Дает тихонько крен.
То там кольнет, то сям стрельнет,
Бокал пивка бармен нальет,
Со сцены старый хрен поет,
И сам я — старый хрен.
В окне метель пять лет назад,
Как прежде фикус волосат,
Кафе «Беседка», райский сад
Для барда-алкаша.
«Атенолол — для новичков,
Уж нам-то видно без очков», —
Как говорил Андрей Крючков —
Мятежная душа.
Куда теперь послать гонца?
Нет ни «Беседки», ни певца.
Не увидать вблизи лица
В сердечной слепоте.
Пуст микрофон, свободен стул,
Стоит столбом нетрезвый гул,
Вьюга лютует как Смогул
На вахте в Воркуте.

СУДЬБА БЕЗЫМЯННАЯ

Каникулы, речка, скрипучий песок,
Мечты, колебания.
Однажды завелся на грядке цветок,
Не помню названия.
Вот так и сама завязалась собой
Судьба безымянная.
Сиреневый стебель, венок голубой,
Метелка упрямая.
Полгода морозы, земной неуют
Под снегом немыслимым.
А он уже, смотришь, опять тут как тут
С потомством бесчисленным.
Полуночный север, дремучий восток,
Геройства, дерзания…
А всех победил неизвестный цветок,
Не помню названия.
Не роза, не гордый собой георгин,
Не мята пахучая,
А синенький скромный такой господин,
Живучка ползучая.
Сам бывший сорняк и гроза сорняков,
Игрушка превратности.
Таков ли и я, человек? Да, таков,
По всей вероятности.
Усталая осень, больная душа
И сила неравная.
Но жизнь все равно хороша? Хороша,
Любая, неглавная.
Пусть любит, не любит, берет на испуг,
Вновь белкою крутится.
Однажды название вспомнится вдруг
И снова забудется.
* Стихотворение Андрея Анпилова «Хомячок»
Спасибо тебе, хомячок дорогой,
За то, что ты весь симпатичный такой:
За рыжую спинку, за белое брюшко,
За розовый пальчик, за голое ушко,
За быстренький усик, который щекочет,
За хвостик, что в руки даваться не хочет,
За то, что ты щеки надул и молчок —
Большое спасибо тебе, хомячок!