Про художников-«уродов»

Автор «Убогих песен», Дмитрий Строцев, отвечает на вопросы «БДГ»

Сегодня вечером в Купаловском театре состоится необычный концерт: она будет петь, он — читать стихи и «танцевать». Ее зовут Елена Фролова, его Дмитрий Строцев. Оба хорошо известны в интел­лигентских кругах: в Москве — она, в Минске он. Их программа называется «Убогие песни».Это его название. Она была смущена. Но, поскольку доверяла ему и была предана его стихам, восприняла название как должное.

Хлебников — наш учебник,
Собор трав лечебных .
Только нас не любили —
Учителя убили…

— Дима, не слишком ли уничижительно — «Убогие песни»?

Елена Фролова и
Дмитрий Строцев

-Дело в том, что у меня есть некий взгляд на место худож­ника в человеческом общежи­тии. И это место, с одной стороны, весьма достойное, а с другой — оно обязательно отмечено знаком юродства, или, если говорить прямо, уродства. То есть художник тогда художник, когда или сознательно, или по своему внутреннему устройству — увечности или убогости — занимает место некоего приживальщика при обществе. Ведь люди в большинстве своем создают конкретные блага: строят дома, выращивают хлеб и т.д. Художник занимается чем-то, что напрямую ни ему самому, ни обществу не приносит абсолютно никаких конкретных благ. Поэтому и реальное отношение к нему — пренебрежительное. Между тем очевидно, что художник — звено в этом самом человеческом общежитии безусловно необходимое.

То есть как раньше интеллигенция называлась «прослойкой », так и художники… Я говорю о художниках в самом широком смысле слова, то есть как раз об интеллигенции. Вот совсем недавно Лена Фролова была в Италии в гостях у Светланы Алексиевич и там впервые услышала, что европейцы именуют интеллигенцию не иначе как «новыми бедными». Это неудивительно. Это абсолютно в контексте того, о чем я говорю. Конечно, я не имею в виду очень успешных людей, которые занима­ются уже не искусством, а коммерцией. Я о тех, кто, собственно, и есть интеллигенция. О тех, кого в каком-то смысле общество держит на коротком поводке. Художник ведь выступает не в качестве эдакого властителя дум, а как такой… убогий человек. Но, с другой стороны, общество развивается стремительно. И где теперь кумиры 70-х, коих белорусский композитор Виктор Копытько, написавший для нашего с Леной проекта аннотацию, назвал «котельщиками»? К слову сказать, я такого термина не знал. Оказывается, в 70-е годы в Ленинграде «котельщиками» называли художников и музыкантов, которые, работая в котельных, одновременно занимались творчеством. Где они сегодня? Теперь в большинстве своем это признанные звезды эстрады, примерившие на себя определенные буржуазные символы, знаки поп-культуры. Это уже не те «котельщики». Исключений тут мало. В этом смысле мне страшно симпатичен, пожалуй, лишь Петр Мамонов с его «навечным» переездом в деревенскую глушь.

— В таком случае правильнее было бы сказать, что это не «убогие песни», а «песни убогих»?

— Название, естественно, провокационное. Но лучше все-таки его не расшифровывать — пусть зрители сами, услышав эти песни, ответят на твой вопрос.

Давай себя развеселим —
пойдем гулять в Ерусалим!..

Альбом «Убогие песни» уже издан в Москве содруже­ством «АЗиЯ-плюс». Но как он звучит? Ведь если можно услышать, как поет Фролова, невозможно на аудиозаписи представить твое выступление — ты же не только поешь и читаешь стихи, но и танцуешь.

Мы долго думали над тем, как выстроить концепцию альбома, и однажды Лена решительно сказала, что это будут два диска: на одном она поет мои и свои песни (на мои стихи), на другом — я прочитаю свои стихи как в традиционной манере, так и представлю несколько опытов, которые сам я называю «танцами».

— Но как все-таки можно на CD представить танец?

Ну-у, как-то можно. Тем более что танец — это более широкое понятие, чем просто некая сумма телодвижений. Изначально танец был синтетическим действом. И если из современного танца звук, голос ушли, то в моем танце сведена к минимуму пластика.

Снилось мне: я верю в Бога.
Прежде верить не хотел,
Думал: подожду немного-
много нерешенных дел.
Я неверия не мерил,
Знал, конечно: видит Бог.
Я не то чтобы не верил —
Я довериться не мог…

Фролова когда-то сказала: «Строцев — неоткрытый поэт вообще и в Минске в частности. Я сама, 15 лет зная человека, поэта в нем открыла для себя, может, только год назад! Нет, у меня и раньше были песни на его стихи. Но поток их пошел совсем недавно: я вдруг обнаружила в его стихах какой-то его звук, его пространство. И мне очень хорошо в его пространстве. Когда я пою песни на его стихи, ког­да выговариваю его слова, у меня возникает совершенно определенное состояние: будто я дышу совсем другим воздухом — легким, незамутненным и прозрачным».

Спасибо Лене. Но думаю, что мои песни она в каком-то смысле поняла уже давно. А в каком-то смысле, может, еще и не поняла. Точно так же сама она для меня является все еще тайной. Возможно, в этом и заключен секрет нашего взаимного притяжения? Мне постоянно хочется непрерывного диалога и нескончаемой череды встреч с Фроловой, поскольку каждая встреча с ней не только большая радость, но и всегда удивление и творческое событие.

Мое открытие Лены про­изошло в ее 16 лет, когда услышал ее песни на стихи поэта зрелого и высочайшего — Марины Цветаевой. Причем Лена выступила с самыми, может быть, страшными ее сти­хами: «За этот ад, за этот бред //Пошли мне сад на старость лет». То есть, казалось бы, налицо совершенно полное возрастное несоответствие! Но ощущение от услышанного было одно: полная адекватность опыта. Это было подобно взрыву в сознании: как этот маленький человек, практически ребенок, может переживать подобное состояние?! Состояние человека, подводящего итог собственной жизни… Но Лена сделала возможным и необходимым услышать цветаевские слова, произнесенные практически на Пороге. Она создала на эти слова песню, без которой стало невозможно жить. Причем в каком-то смысле дала этим стихам совершенно иную экзистенциальную нагрузку: если Цветаева этими словами прощалась с жизнью, то Лена с этих слов начала свою творческую жизнь.

Она для меня бесконечно родной и бесконечно красивый человек, подающий мне пример как бескомпромиссный художник, преданный своему призванию. Она последовательно верит в свою интуицию и создает собственное направление, которое, если говорить о ее песенном творчестве, не вписывается ни в одну из существующих стилистик, не вхоже ни в один из известных жанров. Это человек, родивший что-то свое. Но свое опять-таки в силу преданности внутреннему голосу.

Когда она еще жила в Риге, я приезжал к ней при первой воз­можности и оставался уже надолго. И всегда были разгов­ры, чтения, пения. И когда перебралась в Россию, мы продолжали встречаться. После выхода моей первой книжки у Лены сразу появились песни на мои стихи. Но я их тогда не услышал, поскольку во мне мои стихи звучали совсем по-другому.

Мулики-манулики,
Карлики у шли,
А меня оставили
На краю земли.

Мулики-манулики,
Я тебя люблю,
Карлики-макарлики,
А ты?

Кстати, Лена замечает, что поэты ревнивы к своим стихам.

Я, как и большинство современных поэтов, не настолько избалован вниманием к себе. А Лена — прекрасный читатель и интерпретатор прочитанного. Поэтому мне было интересно то, что она сделала с моими стихами, однако никакого резонанса не возникало — во мне по-прежнему звучала лишь моя музыка. И так продолжалось до тех пор, пока у Лены не появилась песенка на мое стихотворение «Мулики-манулики». Это случилось в середине 90-х. Но и потом я относился совершенно нейтрально к тому, что делала Лена с моей поэзией. Хотя чем дальше, тем больше рождалось у нее таких опытов — я все время наталкивался на песни, написанные на мои стихи, в ее программах, на компакт-дисках. И однажды вдруг понял, что слышу эти песни, даже ранее написанные. Тогда-то и предложил сотрудничество. Конечно, она могла просто записать ранее написанные ею песни. Однако ее реакция была неожиданной — она в течение года, как сама говорила, запоем писала новые песни на мои стихи. Однако не могу сказать, что я всецело принял произошедшее. Тем не менее с огромным доверием отношусь к этому проекту. Кстати, выступить с ним в Театре музыки и поэзии нас уже пригласила Елена Камбурова. И было совершенно неожиданно, что Виктор Копытько — в общем-то, академический композитор — вдруг тоже открылся этим нашим вещам и, сыпля различными терминами, начал гово­рить о нашем проекте как о современном и актуальном явлении.

…Что написано пером,
поукромнее зарыть
и завыть.
Только чувствую нутром —
этих адских похорон
не избыть…

Вот что еще говорила Лена: «Понимаю, что у Димы в Минске проблемы с официальным признанием. И мне странно это слышать, поскольку, на мой взгляд, то, что я вижу в Диме, все те открытия, которые я через него делаю, все это меня потрясает. Мне странно, что люди здесь не хотят увидеть то, что кажется столь очевидным».

Нет, у меня довольно-таки счастливая судьба. Еще в 1990 году по инициативе Адама Глобуса и Юрия Цыбина у меня вышла книга «38». Тогда же участвовал в таком объединении, как «Белорусский климат», и поставил на сцене Белсовпрофа два спектакля, были и концерты. Но в какой-то момент я сам перестал себя, что называется, активно представлять. Я реализовывался уже в другом — просто писал. По-видимому, та форма, в кото­рую я облекал тогда свои произведения — а я просто пел под гитару, — вдруг перестала меня устраивать. Но сейчас я вновь готов представлять на суд публики то, что делаю.

— То есть был период, когда ты был готов писать в стол, а нынче готов доставать из стола написанное?

— Да, но не знаю — надолго ли? Однако я бы очень хотел, чтобы 4 февраля пришли как какие-то новые люди, так и старые знакомые, прожившие последнее десятилетие без меня. Кроме того, мне очень интересно будет представить им Лену Фролову. Мне кажется, что для тех, кто ее еще не знает, она станет настоящим открытием, потрясением и, есть такое хорошее слово, утешением, поскольку то, что де­лает Лена, во многом действительно утешительно.

Сергей ШАПРАН

«БДГ» 4.02.03 №14