Россия - Ты? Смеюсь и умираю...

Правдивая история одной любви…

LenaDima_2-2x1

Дмитрий Строцев и Елена Фролова

Правдивая история одной любви, рассказанная и пропетая Дмитрием Строцевым за круглым столом, покрытым красной скатертью, с бокалом бодрящего чая в руке, в Театре Музыки и Поэзии под руководством Елены Камбуровой в последний день марта 2003 г. в присутствии нескольких десятков таких же любящих зрителей и объекта этой самой любви, который и проиллюстрировал всю эту историю своими замечательными песнями.

(в двух отделениях, с прологом и эпилогом)

Действующие лица:
ДС — Дмитрий Строцев
ЕФ — Елена Фролова

Пролог

ЕФ сидит на высоком стуле с гитарой за столом. На столе — кружка дымящегося чая.
ЕФ. Мы много выступали с Димой вместе, и пытались всегда по-новому выстроить свои программы, хотя стихи и песни — остаются стихами и песнями. И круг их как-то обозначен. Во всяком случае — нашим проектом, диском, который называется «Убогие песни». А сегодняшний вечер мы назвали по одной из строчек Диминого стихотворения — «ХОРОШО стоять вдоль неба».
В этом году, вдруг оглядевшись, я поняла, что случилось обилие юбилеев — то десять лет чему-то, то пятнадцать… Вот и у нас тут много юбилеев, презентаций — 10 лет творческому союзу «АЗиЯ», пятнадцать лет творческому дуэту «ВерЛен»… И далее можно перечислять… Я вот не знаю, какой юбилей у нас с Димой — но для меня эта встреча сродни какому-то празднику.
И обычно на вечерах своих, где я пою песни на Димины стихи или вместе мы участвуем, — в основном веду рассказ или повествование об этой истории — нашей встречи и совпадении в этой жизни — я. А сегодня, скорее всего, — посмотрим, как оно пойдет, у нас все импровизационно (захотелось нам так, накипело — оглядеться не только по бокам и вперед, но и как-то вокруг себя, назад взглянуть) — и сегодня будет вести рассказ Дима. Но предварю — будет такой небольшой эпиграф, будут стихи Димы — я.
Елена Фролова исполняет свои песни на стихи Д. Строцева:

«Хорошо стоять вдоль неба…»
ГНЕВ ОБ АРОНЗОНЕ

хорошо стоять вдоль неба
хорошо стоять вдоль сада
никуда стоять нелепо
ни за чем стоять не надо

ты не клятва, а молитва
ты не битва, а свобода
Иисусова улитка
и улыбка небосвода

у меня в кармане слева
небольшой глоточек неба
и еще кусочек гнева
или это сердце слева
или это сердце слепо
«Любовь не угол, любовь не круг…»

Любовь — не угол.
           Любовь — не круг.
                      Любовь — это шар.
Приходит подруга.
           Приходит друг.
                      Это как пожелает душа.
Непросто спрятать.
           Нельзя украсть.
                      Нелегко удержать.
Она не растрата.
           Она не страсть.
                      Ею можно просто дышать.
Пьянящий запах,
           и сильный ток,
                      и магнитный дым.
Любовь на запад.
           Любовь на восток.
                      Если хочешь быть молодым.
Никто не словит
           в глухой тюрьме
                      отголосок живой.
Она не в слове.
           Она не в уме.
                      Она движется рядом с тобой.
Открытые двери.
           Простое небо.
                      И ясный свет.
Я в полной мере
           нигде еще не был.
                      В полной мере меня еще нет.

«Как маленькая рыбка счастливая улыбка…»

Ане

Как маленькая рыбка,
счастливая улыбка
блуждает по лицу.
Она тебе к лицу.

Как маленькую рыбку,
не стали мы улыбку
на удочку ловить,
а взялись напоить

открытым нежным взглядом,
как сладким виноградом.
А чтобы не забыть
и до смерти любить —

как маленькую рыбку,
счастливую улыбку
мы стали рисовать,
как будто целовать.
«Мулики-манулики…»

мулики-манулики                   карлики ушли

а меня оставили                    на краю земли

мулики-манулики                     я тебя люблю

карлики-макарлики                               а ты
«Ты не моя и мне не надо…»

Ты не моя, и мне не надо
к тебе привешивать замок,
чтоб вор тебя не уволок,
из-под натруженных бровей
быть сторожем души твоей
и петушиться до упада.

Был веткою разбужен я!
Шуми, прохожая моя,
и, может быть, на перекрестке
однажды встретимся с тобой,
в супружеский не вступим бой,
а рассмеемся, как подростки.
ЕФ. Я приглашаю — Дмитрий Строцев! Димитрий — вы где?
На сцене появляется ДС с кружкой чая в руке и присаживается к столу.

Д.С.: Прошло достаточно много лет нашей дружбы, знакомства, какого-то взаимного внимания, и можно некий итог подводить. Поэтому все совершенно законно, и очень хочется обо всем рассказать.

Е.Ф.: Ну, не обо всем…

Д.С.: Обо всем. Это будет почти доклад, я вам скажу… Как-то вдруг мне стало понятно, что все время нашей дружбы можно разбить на какие-то периоды.

Был такой период — прибалтийский, я бы сказал. Во-первых, мы познакомились с Леной под Вильнюсом, в лесу. Я впервые услышал Лену — в лесу. Это была любовь с первого звука — я очень люблю это повторять, потому что это правда.

Е.Ф.: Шел Дима по лесу. Вдруг слышит…

Д.С.: Вдруг — слышит! Именно слышит! Можете себе представить, что в лесу поется на бардовских слетах — далеко не все хочется внимательно слушать… И вдруг какой-то голос. Идешь на голос и видишь, что происходит что-то совершенно невозможное. Лена Фролова (так я потом узнал, зовут эту девушку) — шестнадцатилетняя, малюсенькая, поет стихи Марины Ивановны Цветаевой…

Е.Ф.: У костра…

Д.С.: …Стихи такие, прощальные: „За этот ад, за этот бред пошли мне сад на старость лет…“ Смотришь … и веришь. Совершенно поразительный эффект — вот этот ребенок имеет тот опыт и право произносить эти слова! Причем — убедительность полная. Отсюда — какой-то совершенно невозможный страх за этого человека. Ну, сначала мой порыв был — я нашел Лену Казанцеву, привел, показал чудо. А второе движение было — я внедрился в ряды рижан, с которыми приехал и потребовал, чтобы они берегли ее как зеницу ока, потому что ощущение такое, что сейчас что-то произойдет, этот человек уйдет от нас. Страх какой-то, страх невероятный, ощущение хрупкости. Но потом оказалось, что Лена очень сильный человек. Она очень много может понести, понесла, и вы все этому свидетели.

Да, вот был такой прибалтийский период. Мы познакомились в Вильнюсе, постоянно встречались в Риге, на фестивалях. Вильнюс был такой хороший бардовский центр, там был очень хороший фестиваль. Мы там из года в год становились лауреатами, нам это все было очень приятно, мы общались… Были рижские фестивали, и просто была Лена с ее замечательной квартирой и замечательной мамой… У Лены иногда собиралось на квартире до 40 -50 человек. В одной комнате, естественно, потому, что во второй комнате мама ютилась, терпела это всё…

Е.Ф.: Ну, это знакомо, думаю, всем…

Д.С.: Но не все готовы предоставить свою приватную территорию для таких сборищ. Ну, были не только сборища… Я даже в какой-то момент, чтобы бывать чаще в Риге — это было перестроечное время, время бурного расцвета всевозможных авантюрных кооперативов, мне предложили поменять минскую прописку на прибалтийскую — и я даже прописался года на полтора в Латвии. Я был колхозником латвийским…

Е.Ф.: Типичный колхозник такой…

Д.С.: В колхозе в Лудзинском районе… Потом с таким трудом обратно возвращался в Минск… Я работал, вкалывал там…

Е.Ф.: Что ты там делал?

Д.С.: Это было совершенно сумасшедшее дело — этим можно было только вот на этой грани перестроечной заниматься… То есть еще была востребована всевозможная оформиловка колхозная — ленты „Лучшая доярка“, вымпелы, знамена… А поскольку у меня архитектурно-художественно-техническое высшее образование… я быстро вносил коррективы, изменения в трафареты, т.е. доярку поменять на свинарку надо было — я очень быстро это делал… Я работал трудовую неделю, а на выходные бросался к автобусу. Ночью стоял в автобусе и смотрел, как с дороги убегают зайцы, лоси, приезжал на рассвете в Ригу, набирал номер — и мама Ленина говорила: „Лена спит“ — и клала трубку. И я коротал на вокзале часа два-три, такой совершенно полусонный-полусчастливый… Как-то так вот мы очень плотно общались…

Лена представлялась в своем творчестве… то, что доминировало в ее творчестве — были, конечно, ее собственные опыты, т. е., песни на свои стихи, был совершенно замечательный Блок, был Мандельштам — но доминанта была Цветаева. И я хотел бы попросить Лену спеть то, что так поразило и влюбило…

Елена Фролова исполняет песни на стихи М. Цветаевой: „Охватила голову…“, „Бог согнулся от заботы и затих…“, „Проста моя осанка…“

Д.С.: Лена, тогда шестнадцатилетняя, была очень взрослой. Какой-то, казалось, есть опыт чувств — очень богатый. Палитра очень богатая… Вот выбор поэтов — Цветаева, Бродский…

Е.Ф.: Строцев…

Д.С.: Тогда — еще нет. Блок — в общем-то, детский поэт, но который сам хочет быть очень взрослым. Пастернак такой же… А у меня по-другому тогда было… Я выбирал совершенно детских поэтов — Хлебников, Мандельштам… „Только детские книжки читать, только детские думы лелеять…“ Хармс….

Я, как раз, может быть хотел тогда от этого освободиться… Казалось тогда, что та стилистика, которая тебе присуща, у тебя получается — это само собой получается, надо освоить что-то другое. И то, что было, останется у тебя, и будет с тобой. Но на самом деле понимаешь, что прошло время и я уже не могу писать так, как писал тогда. То есть что-то ушло… Не то, чтобы целомудренность какая-то… Но ощущение правоты и возможности вот такого выказывания — оно ушло…

Лена попросила, чтобы я обязательно показал что-то из тех опытов — и я решусь, я даже возьму в руки гитару… Но сначала я расскажу стихотворение — это увлечение Хлебниковым, у него есть такое стихотворение „Заклятие смехом“. У меня другое немножко, тут конечно Хармс чувствуется…

Дмитрий Строцев поет: „Посмотрите на кота…“

посмотрите на кота
не могу не хохота
у кота четыре рта
как большие ворота

в воротах стоит толпа
и хохочет до упа
а сосед идет с лопатой
чтобы смеху накопа

наклонился смех собра
смех пустился удира
а сосед давай ора
что не будет так игра

а толпа ему кричи
что пускай он помолчи
не мешает хохота
а посмотрит на кота

посмотрели на кота
и опять расхохота
потому что у кота
было тридцать три хвоста

а на каждом том хвосте
было тридцать три кота
а на каждом том коте
было тридцать три хвоста

все смеялись как могли
отрываясь от земли
на работу не пошли
а на землю повали

хохотали а потом
танцевали под мостом
а потом скатились в ком
и наехали на дом

и подпрыгнули до неба
и достали до луны
а потом упали в море
потеряли все штаны

а потом нашли кита
и опять расхохота
потому что из кита
через море бьет фонта

и поплыли на ките
не в обиде в тесноте
кто-то ехал на хвосте
кто-то прямо в животе

а в порту сошли с кита
и сбежали из порта
топоча и хохоча
а потом нашли врача

врач пришел взмахнул хвостом
и уселся под кустом
и сказал: чтоб вас лечить
нужно музыку включить

принесли магнитофон
и включили гопака
а врач отвесил всем поклон
и схватился за бока

а потом схватил гармошку
и сказал что он не врач
а наверно самый лучший
в целом городе циркач

а потом он фокус-покус
самый лучший показал
а потом залез в автобус
и поехал на вокзал

а потом он плыл по небу
а потом летел по морю
а потом привез пингвина
и назвал его Андрей

а Андрей любил селедку
и мороженую рыбу
потому что в Антарктиде
не найдешь другой еды

а потом поднялся ветер
а потом ударил гром
завертелось все на свете
покатилось кувырком

все летели и летели
все свистели и свистели
все проснулись в самом деле
в семь утра на карусели

Д.С.: Такая вот песня есть — песня о всепобеждающей силе искусства… В свое время я с этой песней отважился участвовать в минском фестивале в 85 году. И стал лауреатом. Но на заключительном концерте ко мне подошла девушка с комсомольским значком и сказала: „Ты можешь спеть даже две песни… Но не пой „Синюю собаку“. Так что я попробую ее вам спеть.

И поет: „Синяя собака…“

Синяя собака
по лесу бежала,
по лесу бежала,
как кобыла ржала!

Желтыми ушами
белок раздражала,
белыми глазами
вовсе не моргала,
белыми глазами
всех в лесу пугала!

Все в лесу дрожали,
все в лесу рыдали,
все свою погибель
в страхе ожидали!

Синяя собака
по лесу бежала,
по лесу бежала,
как кобыла ржала!

Елку увидала,
к елке подбежала,
красными рогами
елку забодала,
синими ногами
елку растоптала!

Все в лесу дрожали,
все в лесу рыдали,
все свою погибель
в страхе ожидали!

Синяя собака
к Диме подбежала,
и на Диму тоже
яростно заржала!

Дима взял фломастер
и ее закрасил,
всех от злой собаки
он обезопасил!

„Есть у каждого тюльпана…“

Есть у каждого тюльпана
оловянный часовой.
В старину вставали рано,
был секрет воды живой.

Кто рассыпал на пороге
горсть серебряных монет,
на проселочной дороге
Дух Святой оставил след.

Как-то два артиллериста
в бане штопали порты.
Вольный ветер в поле чистом
рвал осенние кусты.

Не играет из-под палки
с нами дядька Черномор.
Обрусевшие гадалки
говорили разговор:

На носу посев озимых.
На вокзале толчея.
Оскудели на Руси мы.
Ходит песенка ничья.

Эй-ка, служка, скочь под лавку —
завалился черевик.
Наконец-то взяли в рамку
легендарный броневик.

Люди пришлого сословья
во кузнице не поют.
Кузнецы мышей не ловят,
мыши гвозди не куют.

Путешествие морское
от Лондона до Москвы.
Говорили о расколе,
Игорь звал идти на вы.

По трубе поднимут рано:
есть в казарме кто живой?!
А у каждого тюльпана
неразменный часовой.

И рассказывает „А на нас, а на нас…“

А на нас,
а на нас
уронили
АНАНАС!

Семерых
похоронили,
но ранения
не в счет!

Очень вкусно
уронили!
Уронили бы
еще!

И снова поет „Маленький неврастеник…“

Маленький неврастеник
рисует на штукатурке
головокружительную галактику
и думает о Боге,
восседающем на облаке,
проповедующем математику.
Зануда-учитель
задал задачу
безалаберным ученикам,
а трудные школьники,
сукины дети,
пустили тетрадь по рукам,
где дева-русалка
поет под гитару
очаровательные куплеты
и прыгает на скакалке,
и мускулистые кентавры
отобрали у милиционеров пистолеты.

И все пошло кувырком,
как кому хочется.
И обнимается с моряком
непропорциональная уборщица.
И дети целуют друг друга.
И ходит по проволоке
потусторонняя старуха
то ли во сне, то ли в обмороке.
И ломовые лошадки
выступают под куполом.
И на танцплощадке
ездит армия с рупором.

А бывший учитель
на излечении в дурке:
он выходит в окно к ученикам,
и маленький неврастеник
рисует на штукатурке
умопомрачительный океан.

Е.Ф.: Ну, рассказывай дальше… Интересное такое повествование… Я совершенно не знала, о чём он будет рассказывать — сижу и слушаю…

Д.С.: Опять в той же Прибалтике — так уж сложилось — в Таллинне был фестиваль в 88 году, куда мы все — мы с Леной и все наши друзья, Лена Казанцева, кто там ещё…

Е.Ф.: Миша Карпачев…

Д.С.: …из Минска, из Вильнюса, из Риги — попали на этот фестиваль… Для меня он был переломный какой-то. Во-первых, я увидел море людей. То есть, встречаешь какого-то человека, и он говорит: „Вот сейчас мне некогда, мы через полчаса встретимся“ — и больше его в течение трех дней не видишь, потому что море такое кишащее… Мы ходили таким паровозом: я ходил за Фроловой, Казанцева за мной — со сцены в кулуары и дальше… Но в какой-то момент я отцепился от паровоза и примкнул к „Первому кругу“. То есть я там впервые познакомился, меня ребята нашли… Тогда я познакомился и с Бережковым, с Кочетковым, с Андрюшей Анпиловым… Мы познакомились — я их тоже как-то увидел… Не тусовались — к ним всегда можно было вернуться во всей этой ситуации… И, собственно, что для меня случилось? Я вдруг понял, что моё, именно моё пение под гитару — это попытка публикации… Книжек не было, ничего не было — и очень хотелось как-то выйти к аудитории… Я не могу этим ограничиться… Хотя года два до того казалось, что вот это бурное общение — казалось, что так оно уже и будет… Для меня это был переломный момент.

Что касается Лены — мне кажется, что это был такой ключевой пункт в ее биографии… Услышали люди, съехавшиеся со всех краев великой и необъятной… Это было такое открытие для всех, и для Лены, конечно, тоже… Я помню — то ли она после меня выступала, то ли я… скорее всего ты за мной выступала — я стою за кулисами, выходит Лена и поет „Рождественский романс“… Какое-то такое состояние удивительное… И это было принято всеми -хотя к тому времени было много версий музыкальных -Клячкинская была версия, ещё какие-то… А Андрюша Анпилов говорил, что, зная вот эти все варианты и услышав Лену, — он сразу это принял… Это какое-то действительно попадание… Тогда просто казалось, что Лена в очередной раз как-то угадала… Что-то… А года два назад мне подарили кассету с „домашником“, домашним чтением… Бродский читает стихи. Это 60-70 годы, где-то в Ленинграде, видно, что там гремят какие-то чашки, кружки, голоса…. И он читает „Рождественский романс“. И тут я понимаю, что он читает по нотам Фроловой! Абсолютно! Особенно ранние стихи — он же просто пел… И он поет по этим нотам! Ну, естественно, что звуковысотность иная — он не бросается в верха, но тем не менее… А ведь последовательность же обратная — Лена, видимо, расслышала какие-то ноты, интонации, заложенные в этом стихотворении, в музыке стиха, и правильно воспроизвела. Как сказал Карпачёв, наш друг, бард: Лена — идеальный читатель. То есть она не только умеет прочитать, но и совершенно точно интерпретировать…

Е.Ф.: Идеальный читатель — прочитал, и молчит…

Д.С.: Нет. И передать другим совершенно неискаженным, а каким-то даже образом, адаптированным для нас, глухих… Я хочу, чтобы Лена спела „Рождественский романс“

ЕФ исполняет „Рождественский романс“, „Сонетик“, „Романс Счастливца“, „Снег сено запорошил…“

Д.С.: Я в хронологии упустил один момент — незадолго до Таллиннского фестиваля, он проходил осенью 88 года, летом я автостопом съездил в Тбилиси с группой друзей. Это был такой автостоп — Минск — Москва — Тбилиси и обратно. Тогда как-то всё вдруг всплывало и открывалось — грузинские художники-авангардисты пригласили нас, минчан, приехать и сделать выставку в Караван-сарае. Мы привезли фотографии, я привёз стихи… Об этом можно рассказывать долго. Мы встречались с Параджановым. Но самое главное то, что — не то, чтобы было много вина, не в этом дело — там много событий совершилось очень важных для меня. Я какую-то другую оптику приобрел. И на Россию, на русское искусство посмотрел какими-то другими, „грузинскими“ глазами. Я к тому времени любил и, казалось, знал Хлебникова. И вдруг оказалось, что грузины его знают так, как я его не знаю. И более того, они продолжают то, что он делал. И вот с этим багажом я приехал на Таллиннский фестиваль. И у меня какие-то вопросы стали возникать. После этого в моей жизни все стало происходить как-то интересно. Я стал носить летчиский шлем такой, настоящий шлем китайского авиатора, галифе…

Е.Ф.: Еще тромбон был…

Д.С.: Да, мы зашли с друзьями в музыкальный магазин — тогда всё стремительно обесценивалось — комиссионный музыкальный — и вынесли оттуда полмагазина. За какие-то копейки купили тромбоны, какие-то замечательные дудки…

Е.Ф.: И потом мучили всех прохожих…

Д.С.: Да… Я поставил два геометрических балета.

Е.Ф.: Расскажи, что такое геометрический балет?

Д.С.: Это невозможно рассказать, это надо показывать Удивительное время было. Можно было на большущей сцене — в самом центре Минска есть Дворец Облсофпрофа, такое сталинское помпезное здание, с колоннами, Парфенон напоминает, и внутреннее убранство такое же, что-то невероятное: лепнина, огромная сцена глубокая такая, разъезжается занавес -замечательно всё было, мы это всё ставили. Я придумал новый такой жанр, киножанр — изустное кино, проводили фестивали изустного кино…

Е.Ф.: Я, наконец, поняла — что такое изустное кино: я смотрю вот, как Дима рассказывает что-то… То, что он рассказывает — вот это и есть изустное кино.

Д.С.: Садятся люди перед аудиторией — и рассказывают свои фильмы. Камера отъезжает, камера наезжает… Камера закреплена на животе у волка… Он ныряет в водоем… Всякие такие замечательные вещи, которые не нуждаются в дальнейшем воплощении. Снимать это не надо -на этом этапе всё совершилось. Это не сценарий, потому что сценарий — это такая техническая и скучная вещь. Вот в этом зале где-то присутствует лауреат третьего фестиваля изустного кино Михаил Тумеля — он как нибудь расскажет вам этот свой замечательный фильм…

Е.Ф.: Мы как-нибудь сделаем такой фестиваль.

Д.С.: И вот стихи у меня тоже стали такие — авиаторские…

*** (небольшой пропуск в записи — папарацци менял кассету . примечание С.К.)

Д.С.: … Появилось прекрасное искусство — и оно сейчас есть. Я хочу показать несколько таких своих опытов…
Читает: «Ехалы-мотахалы…»

Ёхалы-матахалы!
Жили-были, не тужили —
тут пришел один с дубиной,
разогнал всех по углам:
я таперича жисть буду!..

Дык живи, живи, живи —
ёхалы-матахалы!
кушай пряник с мёдом,
с кутербродом,
с караваем,
чаем-
квасом запивай,
токмо нас не убивай!..

Тота-рота!
я, тыр-сыр-богатыр,
хошь в глаз,
хошь в ухо,
чеши-щекоти брюхо,
расчёсывай,
токмо нохтем вострым не кивирай!
тля, саранча, падла…

Эвона жисть пошла —
ёхалы-матахалы!..

 1-я ступень демиурга

я имя трамваю задумал трамвай
он будет задумал по рельсам ходить
по городу станет маршрут совершать
поэтому имя такое трамвай

автобусу имя задумал другое
автобусу имя автобус задумал
задумал ему назначенье другое
он будет маршрут совершать автономно
но тоже удобный общественный транспорт

а впрочем я много диковин задумал
а много пожалуй еще не задумал
но думаю
видишь ли это не просто
устройство задумать и дать ему имя

2-я ступень демиурга

рыбу        рыбой назову
птицу        птицей назову
зверя         зверем назову
имярека         имяреком назову
эволюцию         эволюцией назову
интеллигенцию         интеллигенцией назову
всех                                       всеми
кому на руси                       кому на руси
жить хорошо                       жить хорошо                         назову

союз                                       союзом
советских                             советских
социалистических              социалистических
республик                            республик                              назову

каждого охотника             каждым охоником
который                               который
желает знать                       желает знать
где сидит                             где сидит
фазан                                   фазан                                      назову

а б в г д е е ж з                  аб в г д е е ж з
и к л м н                               и к л м н
о п р с т                                о п р с т
у ф х ц ч                               у ф х ц ч
ш щ ъ ы ь                             ш щ ъ ы ъ
э ю я                                      э ю я                                       назову

всех назову своими именами
чтоб не было обиды между нами

Д.С.: Вот такой, как бы грузинский, стих — воспоминание о Грузии, написанное в Тбилиси. Единственный стих, написанный в Грузии. Нам было слишком хорошо и… Это я заболел, остался один в квартире, все ушли выпивать… Написал такой стих:
Читает:

Дождь во мне — он идет, как идет
Я остался без крыши с утра
И теперь все равно, что вовне, что во мне
Или как там еще

Или сам я не тот за кого
Или вышел с утра из себя
И теперь целый дождь напролет
Жалко нету ни капли вина

Может быть из высокой страны
Приплывет величавый грузин
И в гортани посадит лозу
Я бы лучшего не пожелал

Может быть, я и сам добреду
По такому дождю до тебя
Жалко нет головы у меня
Может, вырастет после дождя

Д.С.: Лена попросила, чтобы я вспомнил авентюры — у меня были такие рыцарские авентюры… А даже можно начать пораньше — вот Вильнюс…
Читает:

ДРУЗЬЯМ, КОТОРЫЕ ТАКОВЫМИ
БОЛЕЕ НЕ ЯВЛЯЮТСЯ —
ОТПОВЕДЬ!

когда Вы убрались в Ваш противный Вильнюс
мне стало так одиноко
но потом случилось Что-то Другое!
и некогда было скучать о былом

на город напали полчища мамелюков
и мне пришлось с арбалетом в руках
день и ночь выдерживать жестокую осаду
в замке, который стоит на горе

но я так метко стрелял
и так мужественно улюлюкал
что на две трети поредело вражеское войско
а на рассвете четвертого дня
они обратились в бегство

а потом ко мне понаехало столько королей
сколько Вам и не снилось
они надарили мне кучу дорогих подарков
напоили горячим красным вином
и поведали тридцать восемь
увлекательных историй
о доблестных рыцарях

которые я Вам не расскажу!

М. Тумеле, другу рыцарей
и поборнику рыцарства

АВЕНТЮРА
РЫЦАРСКАЯ
ПРОГРАММНАЯ

Я лыцарь, я лыцарь, я лыцарь!
Я лыцарь на резвом коне.
Простушек румяные лица
вослед улыбаются мне.

Я лесом, я лесом, я лесом,
я лесом и долом лечу!
А ночью каленым железом
телесные раны лечу…

Воюю, воюю, воюю,
воюю во славу Христа!
С победой приду — поцелую
Прекрасную Даму в уста.

 

АВЕНТЮРА РЫЦАРСКАЯ
ГЕДОНИСТИЧЕСКАЯ

Я в битве одолел врага
и, ноет, чувствую, нога,
и вижу: постоялый двор,
и я оставил темный бор
и с места устремил коня —
погреть колено у огня.

Я спешился и пнул ногой
тугую дверь, шагнул другой —
гляжу: для трапезы накрыт
дубовый стол, камин горит.
Я сел за стол, налил вина
и, кубок осушив до дна,
схватил баранины кусок,
и разломил, и брызнул сок
в глаза. Едва смахнул с лица
горячий жир — три молодца
стоят, сжимая топоры
и выжидая до поры.

Ага, друзья, так-так, ну-ну…
Карасик плавает по дну,
по небу ходят облака…
Моя проворная рука
схватила рукоять меча,
и я удар нанес сплеча
и разрубил на шесть частей
своих непрошенных гостей.

Допил вино, доел мясцо
и только вышел на крыльцо —
еще четыре молодца…
Ах, ламца-дритца-гоп-цаца!
Я меч занес над головой,
а через миг уже травой
от рдяной крови вытирал
булатный меч, а он играл
багряной сталью на заре,
и тихо было на дворе…

И тут я оседлал коня,
и только видели меня!
АВЕНТЮРА,
ЗАПИСАННАЯ РЫЦАРЕМ-ЭТНОГРАФОМ
В ГЛУХОЙ ГЕРМАНСКОЙ ДЕРЕВУШКЕ
НА РУБЕЖЕ 6-9 ВЕКОВ
ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

Одна дама
гуляла у моря,
а был тама
еще разбойник по имени Боря.

Дама была же
из очень хорошего рода
и не думала даже
про такого урода.

А Боря тот как завидел фрау,
понятное дело, влюбился…
Ах, лучше б он выпил отраву!
или на свет не родился…

Но вот он подкрался к даме
сзади, как подлый бандюга,
а та лишь воздела длани,
призывая далекого друга.

А после она в берлоге
претерпела немало муки,
а Боря связал ей ноги,
уж лучше связал бы руки.

Он рвал для нее розы,
она умерла все же.
А после текли слезы
по его богомерзкой роже.

Д.С.: И, наверное, попробую одну песенку спеть — такую авиаторскую… Наверное, последняя песня под гитару…
Поет:

Мне снится, что я авиатор,
и есть у меня ераплан.
А может, я просто придумал,
Что есть у меня ераплан.

Большой, трехколесный, фанерный —
красивый такой ераплан!
И может, мне завтра приснится
красивый такой ераплан.

И стану я, как авиатор,
садиться на свой ераплан.
И стану летать за границу!
Не шутка ли — свой ераплан.

А стало быть, я авиатор.
Ведь есть у меня ераплан!
И может, мне все-таки снится,
что есть у меня ераплан?..

Д.С.: Я тогда вот начал как-то экспериментировать с какими-то звучаниями. Было у меня такое стихотворение — «Дерево». Я как-то пытался его спеть. И я понял, что у меня совершенный разлад между тем, что я хочу и как я хочу петь, и тем, как я умею себе аккомпанировать. Я понял, что я могу научиться поддерживать в себе какие-то звукоизвержения, которые мне хотелось сделать, но вдруг понял, что это совершенно ни к чему. Я перевернул гитару — и начал по ней стучать. И это опять-таки меня совершенно не удовлетворило. И только тогда, когда я гитару отложил, я почувствовал некую свободу.
И появилась песня «Дерево»… И я ее спел — нет, по-моему, я тебе еще гитарный вариант показывал…

Е.Ф.: …еще гитарный вариант… И тот, и другой….

Д.С.: Да, там было много вариантов… Это было все так мучительно… Лена, конечно, смотрела на все это…

Е.Ф.: … широко раскрытыми глазами…

Д.С.: …укоризненно, мягко говоря… Я покажу этот опыт… А, я вспомнил еще один опыт, он тоже исполнялся под барабан. Сначала другой — он тоже под барабан. Потом объясню, почему сначала хочу показать этот, а потом — тот… Этот — я точно долго и упорно исполнял под барабан.
Читает и танцует, как бы под барабан:

***
когда уймутся злыдни и лягут почивать
ко мне приходит дева со мною ночевать

со мной она садится у низкого окна
немного выпивает грузинского вина

потом со мной ложится на узкую кровать
нагую-дорогую не надо раздевать

весь день она строчила, тачала сапоги
на родине стройнее не видел я ноги

эгей!- стучится утро в открытое окно
с печалью не совместны ни дева, ни вино

***
Дерево! Ты любишь меня
таким, какой я есть?

Да. И ты можешь на краешек пня
на минуту присесть.

Спасибо! А то я устал —
в ушибах и шрамах пешеходные ноги.

Тогда обними мой корявый поваленный ствол,
и мы станем на время не так одиноки.

Дерево! Ты — живая душа.
Я уверенно слышу подспудное сердце.

Правда? Ты веришь? Войди же тогда, не дыша —
У меня на груди потайная дверца.

Дерево! Как у тебя хорошо.
А то я хожу в ожидании чуда.

Знай, ты во мне свое чудо нашел,
и теперь никуда не вернешься отсюда…

Д.С.: Я предлагаю сделать небольшой перерыв, а потом мы встретимся и продолжим — потому, что, наверное, наш прибалтийский период заканчивается. Он, действительно, оказался чем-то ограничен — сначала какие-то советские годы — я, почему-то в Прибалтику не ездил, началась перестройка — начали бурно ездить, как-то общаться. Да, некому было ездить — а потом стали встречаться, тусоваться… Но потом это все прекратилось. «Прибалты» перебрались в Россию. И вот, следующий период будет таким… российским.

Второе отделение

Д.С.: Как и обещано — я продолжаю рассказ…
Наши встречи как-то так естественным образом переместились в Россию: Лена с мамой переехали из Риги во Владимир. Лена вообще на долгое время прописалась в Суздале, у нее там была замечательная избушка…

Е.Ф.: Спасибо…

Д.С.: У меня тоже был такой интересный опыт. Мы тогда только начали ездить за границу, и я в числе первых белорусских ласточек попал в Копенгаген — такое было у нас объединение с ребятами, с которыми я ставил спектакли, показывали изустное кино — мы приехали в Копенгаген, как-то там раззнакомились, и получилось, что я в течение полутора-двух, двух с половиной лет, раз девять съездил в Копенгаген. Но это были уже не чисто такие творческие поездки, а там нашлись люди, которые предложили сотрудничать и зарабатывать деньги на те же поездки и для того, чтобы можно было реализовывать какие-то творческие проекты — устраивать выставки и прочее… В частности, было такое — сейчас уже, наверное, нет — международное общество «Спутник». Это, видимо, какие-то представители нашей советской действительности в странах ближнего и дальнего зарубежья, очаги, через которые наша горячо любимая советская власть как-то пыталась влиять и действовать там, на Западе. А поскольку случилась перестройка — это все стало быстро сворачиваться, видимо, не было финансирования, и люди, которые всем этим занимались, как-то пытались выживать и придумали такую идею: делать здесь матрешки с андерсеновскими сюжетами и там их реализовывать.
Я был легок на подъем, я сказал: «Да, хорошо, давайте, я это буду делать». И получилось очень интересно: с одной стороны, я попал на Запад, с другой — в российскую глубинку, Я попал в Нижегородскую область (или губернию?) в Полох Майдан — знаменитую деревню, где делают совершенно удивительные матрешки. Я оттуда привозил заготовки, в Минске и в Москве готовились эти матрешки, я вез их туда — все это удивительно происходило.
Но суть в том, что я одновременно окунулся в русскую глубинку и, с другой стороны… У меня постоянно менялась оптика — я из русской глубинки смотрел на Запад, и западными глазами смотрел на русскую глубинку, да и на Москву тоже, потому что Москва тогда была удивительная совершенно. Это не то, что сейчас мы видим — сейчас это прямо Запад какой-то… А тогда…
Нам надо было поменяться документами какими-то с датчанкой или мне подписать что-то нужно было, и мы пытались найти в центре Москвы какую-то лавочку, место, где можно было присесть. Вот вдоль всей Тверской стояли тарные ящики, вдоль всей Тверской! Свободного места не было — видимо это было очень дорого, это местечко, и на этом ящичке лежал или тюбик «Поморина», или кусок мыла… Я помню, как на выходе из Елисеевского магазина упал мужчина, но никто не сдвигался ни вправо, ни влево — потому, что это было чревато потерей места… И вот мы с ней прошли, спустились вниз, нашли какую-то лавочку — и поняли, что эта площадь запружена бомжами, но удивительными совершенно: они были в каких-то онучах, в обмотках каких-то, в красноармейских шинелях — ну, просто сдвиг временной удивительный какой-то…
Я так долго все это рассказываю — и у меня произошло какое-то обращение в моем творчестве, к каким-то другим темам… Но к своему я вернусь чуть попозже, а сейчас я хотел бы попросить Лену… На этом Суздальском опыте у нее появился цикл песен, стихотворений, которых раньше не было, и я хотел, чтобы Лена нам это все показала.
ЕФ. …озвучила…

Е.Ф.: исполняет песни на свои стихи:

«Никто нигде не ждет меня…»
«Простоволосая душа…»
«Ах, сказочка, сказочка…»
«Голова кружится…»
«Дева-богородица…»

Е.Ф.: Вот мы вернулись к детскому Диме — от меня взрослой…

Д.С.: Да, к детскому Диме… Время куда-то двигалось, что-то происходило… У меня тоже появились стихотворения, потом песенки, которые в каком-то диалоге с Леной писались. Потом появился такой круг этих песен, который я назвал «Убогие песни» — и все это посвятил Лене. Вот что-то из этого попробую показать…
ДС поет (уже без гитары) песни на свои стихи:

Елене Фроловой

Что ж эти люди
странно живут —
не пьют они воду
и хлеб не жуют.
Не ходят они в гости,
не ищут любви Твоей —
воют от злости,
от лютости своей.

Странником Божьим —
посох, сума —
хожу по долинам,
брожу по холмам.
Вздыхаю о невесте,
так плачет душа моя —
не поют вместе
два серых соловья.

Холодно в мире,
страшно идти.
Голодные звери
стоят на пути.
Печальница убогих,
под кровом храни меня
от кровей многих.
А дождик льет ливмя…

Матушка вскрикнет,
вздрогнет отец,
когда на чужбине
помру наконец.
На ледяном погосте
в полнеба заря встает.
Родные кости
сыра-земля сведет.

 Ане

Как маленькая рыбка,
счастливая улыбка
блуждает по лицу.
Она тебе к лицу.

Как маленькую рыбку,
не стали мы улыбку
на удочку ловить,
а взялись напоить

открытым нежным взглядом,
как сладким виноградом.
А чтобы не забыть
и до смерти любить —

как маленькую рыбку,
счастливую улыбку
мы стали рисовать,
как будто целовать.

Д.С.: …и песня, про которую Андрюша Анпилов, когда услышал, сказал: «Ну, Дима, на черный день песня у тебя есть». Песня, как говорит Лена, «Песня про белую маму»,»В подземелье на черном полу…»

Е.Ф.: Я хочу добавить — пока мы не ушли от «Белой мамы» далеко — вот такую небольшую историю… У нас есть друг в Петербурге, девочка, которой пять лет. Она оформляла наш альбом, художник. И вот, наслушавшись наших песен — она ходит на все наши концерты — они с мамой идут по метро, проходят мимо какого-то нищего, Аля останавливается и говорит: «Мама, мы с тобой двурушники и злодеи». Копеечку не подали…
А потом я спросила у Димы — я очень люблю эту песню — я спросила: «Кто же такая это белая мама? Ты хоть расскажи что-то. Она и без того мне нравится, но…» И он очень здорово сказал: «Ну, наверное — это Белоруссия».

Д.С.: Это и так, и не так. Дело в том, что я художник, и поэтому я сначала говорю, а потом думаю — о том, что я сказал. Это обязательно… Это правильная последовательность. Поэтому сначала появилась песня, а потом авторские интерпретации. Да, это и так тоже. Потому, что я люблю свою Белоруссию. Но и не только так. Вот такая картина, которая мне не раз представлялась… Тут есть о чем подумать и чему открыться…
Я вот о чем хотел сказать… Что вот какие-то полюса поменялись у нас… У нас был такой Северо-Западный регион, какой-то круг общения…

Е.Ф.: … Белоруссия, Латвия…

Д.С.: А потом появились друзья в Москве, в Питере, в Сибири… И возникал такая идея общего для всех проекта. Т.е., некое общее культурное пространство, которое не подразумевает единства территориального. Вот мы все разбросаны — но это такая деревня, весь… маленькая деревня, где от души к душе проложены тропинки, мы ходим друг к другу в гости…

Е.Ф.: …огороды…

Д.С.: … свои огороды — кто морковку посадил, кто редиску. Мы собираемся, все вместе готовим… И появилась книжка «Весь», собравшая под своей обложкой очень разных авторов. Лена там как душа присутствует, ее стихов там не было на тот момент… Она обиделась очень сильно…

Е.Ф.: Я обиделась?! Да что ты… Какие небылицы ты рассказываешь…

Д.С.: … и поэтому все стихи, которые попали в эту книжку, она стала петь. От большой обиды.

Е.Ф.: Спасибо тебе…

Д.С.: Она вот начала петь мои стихи…

Е.Ф.: …от обиды…

Д.С.: … от большой обиды, да. Марины Гершенович, Миши Карпачева, Сначала была «Весь». Но почему-то это все не развилось, но какую-то свою роль сыграло, безусловно… Потом стали появляться какие-то другие проекты… Я в Минске тоже попытался такой проект затеять — «Время и место». Тогда в Белоруссии еще действовал Фонд Сороса, тогда Лукашенко еще не выгнал Сороса потому, что западные деньги ему не нужны… Я провел два поэтических фестиваля больших, куда приглашал и поэтов, и богословов, и художников…

Е.Ф.: …причем поэтов разных национальностей, что было удивительно — были и немцы, и сербы, и украинцы, и белорусы — и каждый читал стихи на своем языке. Это было действительно интересно…

Д.С.: …и там мы познакомились и с Еленой Шварц, замечательной петербургской поэтессой, с Ольгой Седаковой — ну, чуть раньше… В общем, произошло какое-то такое знакомство, встреча произошла — и это продолжается… Чуть-чуть позже приехали в Минск Лена и Таня Алешины…

Е.Ф.: Лена и Таня Алешины?! Сестры?

Д.С.: Лена наша Фролова и Таня Алешина. Сказали, что есть идея, есть такое вот новое образование — «АЗиЯ» — нам назвали, что есть такой Коля Якимов, Саша Деревягин…

Е.Ф.: …доброкачественное образование…

Д.С.: …и пообещали нас познакомить… Какие-то стали такие происходить процессы — т.е. мы начали самоорганизовываться. Но кроме организационных моментов начали происходить творческие: дуэты, самые разные формы сотрудничества… Вот Лена очень много писала песен на стихи друзей — я хочу, чтобы она сейчас что-то показала.

Е.Ф.: Я так понимаю, что ты хочешь, чтобы именно «Весь» как-то сейчас прозвучала?

Д.С.: «Весь» не «Весь»…

Е.Ф.: Вся не вся…

Д.С.: Ну, хорошо, пусть это будет «Весь».

Е.Ф.: Я всегда мечтала что-то написать, например, на стихи Лены Казанцевой — но она сама достаточно органична. Проще и яснее, чем ее музыка, действительно, написать нельзя. Поэтому я просто спою одну из ее первых песенок, которые я тогда услышала — и которые попыталась спеть…
Звучит песня Е. Казанцевой «Вам пешком — а мне в такси…» в исполнении Е.Ф.:

Д.С.: Мишу Карпачева…

Е.Ф.: Вот песня Миши Карпачева — я достаточно много рассказывала о ребятах, о Мише Карпачеве, о «Веси», и можно себе сейчас представить, что вот Миша сейчас сидит в этом зале… Сидит и нас слушает…

Д.С.: …наверное, гражданин Израиля…

Е.Ф.: …а вот я сейчас ему спою… (М. Карпачев — сидит в зале)
И поет песню М. Карпачева «Что ж ты ворон опять закаркал…»

Д.С.: Еще! Марину Гершенович…

Е.Ф.: Она теперь тоже живет в Германии…

Д.С.: Наша география расширяется…

Е.Ф.: «Весь» распухает…

Д.С.: А круг все теснее…

Е.Ф.: исполняет свою песню на стихи Марины Гершенович » Спросишь, откуда свет…»

Д.С.: Где-то в это же время — это, наверное, 93 год, «Весь» вышла в 92 — в 93 году Миша Карпачев меня, наконец-то, познакомил с удивительным поэтом, который жил рядом, в Минске. С Вениамином Михайловичем Блаженным. Миша давно с ним общался, и я сейчас понимаю, что и в Мишином творчестве есть очень много следов от этих встреч, влияния в самом лучшем смысле… в смысле глубины, глубокого внимания к каким-то ценностям личности, к душе… Миша меня познакомил, произошла встреча…
Удивительное дело — я очень активно общался с кругом поэтов, которые очень близко знали Вениамина — и на протяжении, может быть, десятилетия — ни разу мне о нем не сказали… Только вот Миша говорил — что вот есть поэт… Но, естественно, я был по молодости самоуверен, самодостаточен, и невнимательно к этому отнесся… Может, еще не был готов к этой встрече…
Меня привели к Вениамину… Мы остались одни в его доме… Человек мимо меня прошел — такой маленький большой ребенок, мимо прошел, почему-то лег на металлическую кровать с шарами, скрипя… Я увидел его затылок — и он сказал: «Итак, продолжается разговор о поэзии, который никогда и не начинался…» — и минут сорок говорил. Это был монолог. И потом я много раз приходил в этот дом. И, собственно, в основном это были монологи. Вениамин Михайлович говорил, говорил…

Е.Ф.: Между прочим, вот так же закрывая глаза периодически, как ты сейчас делаешь…

Д.С.: Спасибо. А к тому времени Вениамин уже лет десять совершенно не выходил из дому. То есть он жил в Минске — и не жил в Минске… Это было вызвано какими-то причинами… Была и болезнь. Но и не только болезнь… Была и позиция. Какой-то очень глубокий и серьезный underground… Этот Минск он терпеть не мог, и знать не хотел… Его топография была — это топография его души. Он очень скептически относился к Окуджаве — потому, что у Окуджавы очень много каких-то городских реалий, топографий, обращений. Это не потому, что он презирал — просто он совершенно по-другому устроен. Его мир — это мир, где живет его умерший отец, мать, Господь, Богородица, это пространство каких-то таких душ, каких-то таких сущностей, и совершенно что-то особенное… Не за что уцепиться. С другой стороны — совершенно как-то выстраивается сознание удивительно…
И, конечно, мне сразу захотелось всех поскорее с Вениамином познакомить. Я старался записать на видео, мы на кассеты записывали чтение Вениамином своих стихов.

Е.Ф.: …монологи…

Д.С.: Я привел в дом к Вениамину Ольгу Седакову, в это же время Елена Камбурова, по-моему, попала в дом, Светлана Алексиевич, Андрей Анпилов, Лена Фролова, Таня Алешина…

Е.Ф.: А я же, вообще, попала в свой день рождения. Мне Дима сделал такой подарок на день рождения… Подарил поэта…

Д.С.: А у Вениамина очень зоркий глаз — безошибочная такая оптика… Он сразу признал, потом постоянно вспоминал — как там Лена Фролова? А Татьяну Алешину он воспринял как глыбу, поэта…

Е.Ф.: Да, он сказал: «У Вас прямо пушкинский стих.»

Д.С.: Да, вот так очень серьезно…

Е.Ф.: А Алешина ушла такая озадаченная…

Д.С.: И к Лене очень серьезно отнесся… Я не знаю, Лена — он услышал?

Е.Ф.: Да, он несколько первых вещей услышал…

Д.С.: Да, вот он услышал песни Лены на свои стихи — и принял, принял, благословил этим заниматься… И я хотел бы поменять несколько нашу программу и попросить тебя сейчас спеть твои песни на стихи Вениамина Михайловича.

Е.Ф.: исполняет песни на стихи В. Блаженного: «Боже, Боже, разве я не ангел…», «Похороните меня рядом…» , «Когда бы так заплакать радостно…»

Д.С.: Еще одну песню…

Е.Ф.: А что ты хочешь?

Д.С.: «Воробушка» не споешь?

Е.Ф.: исполняет свою песню на стихи В. Блаженного «Воробушек, посол Христа…»

Д.С.: Ну, Вениамина сейчас с нами нет. Вот Лена готовит диск, программу, к изданию. Я думаю, это будет очень интересный проект — это будет две пластинки: на одной пластинке записан голос Вениамина Михайловича, который читает свои стихи, а на другой Лена будет петь стихи Вениамина Михайловича. И к этому будет приложена книжечка, которая сейчас с большим трудом собирается. Дело в том, что задумали так, что эта книжечка включит в себя все стихи, звучащие в проекте, но они будут в виде факсимиле поэта. Весь архив у Вениамина Михайловича — он весь от руки. Надо понимать, что Вениамин Михайлович в самом лучшем смысле графоман, он практически каждый день писал. Это, собственно, была его жизнь. У него не было другой жизни — он жил в поэзии, писал стихи… Сейчас набирается электронный архив — это уже заняло года полтора… Из этого находятся, подбираются стихи, которые вошли в проект… В общем, это такая большая работа… Но на этом мы не остановимся, будем готовить книгу…
Ну, может быть, я прочитаю одно стихотворение… Я приносил свои стихи, читал Вениамину Михайловичу. Он слушал… В отношении некоторых он говорил так: «Это посвяти мне». Вот у меня есть такие стихи…
В отношении одной поэмы, которую я ему показал, он сказал: «Ну, теперь, если я узнаю, что тебя переехал трамвай — ничего страшного. Все уже совершилось». Ну, мне было это приятно слышать — что все уже совершилось.
Стихотворение, которое я прочитаю — оно не легкое стихотворение. Видимо, не случайно поэт попросил со своим именем связать этот стих.

Д.С.: читает свое стихотворение:

памяти Вениамина Блаженного

Я пса люблю. Его скалистый череп.
Его блохастый шутовской кафтан.
Вот он выходит на пустынный берег —
а перед ним кипит кровавый океан.

Кровавый рот вселенской мясорубки
орет, блюет осколками костей.
Пес, как струна — отзывчивый и чуткий,
гробами горя смотрит на людей.

Мне сладко спать в его смердящей шерсти,
в его гниющем тлеющем паху.
Так сладко спать бывает после смерти —
хоть на спине, хоть лежа на боку.

Д.С.: А сейчас мы будем уже, наверное, закругляться, и немножечко поговорим о нашем проекте — «Убогие песни». Лена отозвалась на мое предложение — поразмышлять о какой-то моей программе звучащей, отозвалась каким-то удивительным образом. То есть, у нее было уже много написано песен на мои стихи к тому времени — это года два назад я попросил тебя помочь мне — но она так отозвалась, что написала еще целую пластинку…

Е.Ф.: Отозвалась так, что Дима уже был и не рад…

Д.С.: (смущенно) Ну нет, конечно, рад… Для меня все это большое событие…

Е.Ф.: Это потом ты был рад — а вначале был не рад…

Д.С.: Ну, конечно, во мне звучит какая-то моя музыка. Приходит человек — и навязывает какое-то свое звучание. Но оказалось, что есть какое-то родство душ — и я это все постепенно принимаю.
Как-то, в основном, Лена озвучивала вот эту книжечку, стихи, вошедшие вот в эту книжечку — «Виноград». Мы, наверное, сделаем так — Лена попоет мои стихи, а я — почитаю из этой книжки.
Вот я не знаю, как тебе легче? Может, я сейчас почитаю, а потом Лена споет… И на этом мы закончим. Некоторые стихи я буду читать в традиционной манере, а некоторые все-таки — танцевать.

Д.С.: — читает и танцует стихи:

***

чаша, полная света и яви
тело жгущее в утлой руке
вот и лето лугами муравит
вот и утка виляет в реке

как нежданная встреча-разлука
первопутком побежка с горы
так стрела вырастает из лука
и в надбровье глядит до поры

так луна на твоих наковальнях
вероломно чеканит шелка
так читают в березовых спальнях
вероловы твои облака

так бежит дождевая улитка
горячо по рыбачьей щеке
так ее дорогая улыбка
оживает в твоей нищете

люди пели, а после стояли
и дышали в пустые глаза
их густые костры остывали
и бежали от них небеса

вот и я не хочу торопиться
мне страница — большая страна
только хлебом сквозным укрепиться
да из грoзы пригубить вина

Елене Шварц

Давай себя развеселим —
пойдем гулять в Ерусалим!

Ты будешь ехать на осляти,
а я глядеть в окошко сзади —
галдеть и злить худую смерть,
плясать и петь пред ней, как снедь.

Пускай вопит и ненавидит,
как слива, лопнет и ослепнет —
и ни обидит, ни увидит,
как детвора растет и крепнет,
как со двора пойдет гурьбою
в Ерусалим. А нам с тобою
из-под земли — из самой ямы
на них глядеть глазами мамы.

***

в шерсти горячей прячет виноград сырая дочь
как сердце прячет
она — весна, чье платье талое в стакане плавало небесном
как плакала душа в саду чудесном

в широкой мысленной ночи
под молнией пастушьей
меня мычанью научи
и вольности послушной

чтоб играл виноград
                                        по холмам
                                                                как дальний гром

где кровь, как шерсть, вопит
да бессонный словарь спит
да вширь скула идет
и вмерзает душа в лед

ты говоришь, а волосы твои мне говорят
как легкие шары, что по сердцу, как первенцы летят
как царь восклицает, танцует и целует виноград
что две из трех околицы благовествуют и приветственно горят

весна, как хлипкое ребро, как лодка слуховым плечом
врезается в песок мычанья, в плач и жалобу взахлеб
удочерили чтоб, укрыли
и теплое питье, как милость, поднесли

***

люблю часов ночных нескушную ходьбу
когда шумит во тьму нескошенное время
идет и слушает, и кажется ему
ушами домоткаными прядает
а кто не спит в дому, никак не угадает
и я ему никак не намекну

а все неспешно рушится к окну
а все кипит, бежит за подоконник
и пеший всадник, безлошадный конник
нестрашный сон на башне сторожит
и белый свет, как неженка, блажит

а сердешное время на птичьих ногах ковыляет
то в гулкое темя сандаловым клювом стучит
и все-то его на земле удивляет
и не спит обо всем, и на вечном наречье молчит

а в ночи как в ночи напролет все распахнуты тяжкие окна и двери
и ветры снуют, и горькие кошки скребут по сусекам
и все это время о слезной и радостной вере
густыми снопами об руку идет с человеком

 

***

кто по склону бежит без шапки
так блаженно и безоглядно
только чудом никто не видит
будет слава ему и наука

только солнце себя не помнит
из груди каланча несется
а навстречу ему, навстречу
осекаясь, вопит другое

почему ты, отец, без шапки
лают злые глаза, как собаки
вверх тормашки гремит и скачет
только струны седые длятся

я из сада увидел сына
он катился с горы, как заяц
а над ним расплескалась птица
только миг — и совьется в пламя

 

Николаю Романовскому

в словаре, в словояре
зол народ-кипяток
от щедрот, государи
нам бы капель пяток

мы бы пели-пьянели
вам доселе хвалы
там, где хмели-сунели
да синели холмы

там, где мы не трезвели
на угольях ночей
колыбельные звери
все не сводят очей

чтобы нам разрываться
разрыдаться рудой
а потом умываться
колокольной водой

Ольге Седаковой

давай собирать слова и строить дом
возьмем разговора ковер тарабарский
узорочье речи
дикарский могучий глагол
гул-гомон имен, весь гагачий
весь галочий, птичий базар человечий

уйдем с головою в окно слуховое
выю выгнем
ухо выгоним в сад
в чирк и щебет сокровищ ярчайших
в гвалт и цвирк сладкогласых вещей
в громыханье и цокот, в техканье и сопенье
шаек, лампочек, розог, фуфаек
карамелей, циновок, жаровен, вагонов, колец
да поди всех привадь, приручи, обвенчай, пожени
дай из блюдца умыться водой
перед книгой стоять молодой

власогласый орет букварь на цветущих корнях велимира
кристаллический щеголь к нему говорит, мигочей
имяходцы они, неботроги они, храмодеи
реченосцы они на голодных тетрадных полях

черно-белая книга шумит
черноплодная книга горит
белогривая книга говорит

что за птицы, за птицы в винограднике ближнем клюют и поют
сад так чудно устроен, как флейта, он полон ветвями и пуст
каждый куст обитаем, огромен-укромен, исполнен и ягод, и птиц
есть гнезда, есть гроздья — здесь комнат не вьют
твой труд неуместен, строитель
здесь птицы темницы не строят, но даром клюют и поют

мы на свадьбу призвали слова, из красивых камней
мы нестрогую книгу сложили, отвесную реку
вниз по камешкам мчится нестройных речей борода
дом, как дым, не стоит — он, как сон заоконный, теснится
в нем строитель бездомный перед садом бездонным молчит
<пропущено — опять смена кассеты…>

Хлебников — наш учебник,
собор трав лечебных.
Только нас не любили —
учителя убили.

Мы, дети, собираем жуков,
глядь: дядя В. Хлебников.
Мы к нему ручьи: Велимир!
А он молчит: Будьте людьми.

Е.Ф.: — исполняет песни на стихи Д. Строцева:

«Мы в Грузии, как в черной вазе…»

мы в Грузии, как в черной вазе
мы в Азии, как на гвозде
на остром, как тоска, алмазе
в невыносимой высоте

на этом острове, как в оспе
как в детской клятве на крови
мы утверждаемся в сиротстве
как объясняемся в любви

и в алой пасти, в самой бездне
над нами свет многоочит
и в поднебесье, как в болезни
сухая косточка стучит

«Этот дар слепоты…»

этот дар слепоты
этот огненный дар
на лице чистоты
только каменный шар

только пламенный куст
как слепая гроза
всеми пальцами чувств
осязает глаза

и нательная тьма
износилась дотла
и пустыня ума
как святыня бела

«Что мне куст говорит…»

что мне куст говорит-горит
на высоком простом плече
он, как любящий взгляд, открыт
он кузнечиком спит в ключе

он горит-говорит-молчит
на широком, как грудь, ветру
где сутулая речь стоит
и усталую пьет траву

где прямая скоба идет
на бесслезных идет гробах
этот нежный костер цветет
как приветствие на губах

и так жалко глаза отвесть
этот певчий ожог унять
и откуда нужда, ответь
если можно тебя обнять

«Тихой глиной накормлю…»

тихой глиной накормлю
потому что сам люблю
солнце-бубенец

слышу-слышу под травой
бьется сердце головой
в пепел голубой

поскорее выходи
пахнет хлебом из груди
косточка поет

Е.Ф.: Спасибо вам огромное. И в заключение мы споем Димину народную песню…
Я хочу вам сказать, что на самом деле, я молчала не потому, что мне сказать нечего — потому, что Дима рассказывал какую-то свою историю. У меня, конечно, есть своя история. И, возможно, мы сделаем такой ход — алаверды — другой вечер. И я про тебя расскажу всю правду…

Дмитрий Строце и Елена Фролова поют «В подземелье на черном полу…»

В подземелье на черном полу
моя белая мама сидит
и на бедных прохожих людей
без обиды и страха глядит.

Кто копеечку ей подает —
не двурушник уже и злодей.
Моя белая мама поет
для хороших прохожих людей.

Я играю у маминых ног,
я, как мама, и светел, и наг.
И на плечи прохожих людей
опускается ласковый снег.

Кто копеечку нам подает —
не двурушник уже и злодей.
Моя белая мама поет
для хороших прохожих людей.

В подземелье на нашем полу
мы еще посидим-посидим,
утешая прохожих людей,
а потом мы пойдем поедим.

Моя белая мама поет
для хороших прохожих людей.
Кто копеечку нам подает —
не двурушник уже и злодей.

 Вместо эпилога.

М. Карпачев — сразу после концерта: …Это был разговор друг о друге, о времени, о жизни, о песнях…
Когда в такой форме происходит подача — появляется реальный живой человек, поэтическая натура, которая вписана во времени, ценима другим человеком… И все становится на свои места… Все почувствовали себя соучастниками этого времени… И вспомнили о том, о чем мы думали в это время…

Текст расшифровал Сергей КРАСАВИН