Немного о поездке во Францию

22-11-2004_0021x1

Марсель (вид с горы, где стоит главная церковь (Нотр Дам Алягер)

Думаю, что центром всей этой поездки была, конечно, запись нового альбома на стихи Марины Цветаевой. То же самое издательство l’empreinte digitale, которое выпустило альбом «Zerkalo», решило рискнуть еще раз и записать новый альбом: только голос и гитара (еще, правда, гусли), и только один поэт — Цветаева. Почему именно Цветаева? Думаю, потому, что для меня ее стихи — главное открытие моей жизни, и потом, для Цветаевой, прожившей в эмиграции около 17 лет — Франция, хоть и чужбина, но не совсем чужая страна. Но, в общем-то, и не важно — «почему» — важно — «что»!

22-11-2004_0151x1

Дом, в котором находится студия, вид с терррасы

Студия, в которой я записывалась, располагалась в доме, стоящем на высоком холме (почти горе), под стенами старинного, средневекового города, — и вид с террасы этого дома, напоминал мне ту дальнюю перспективу с картин Леонардо де Винчи, от которой сердце замирает: холмы, кипарисы, небо, предчувствие моря… Оглядывая все это с высоты птичьего полета (мой любимый ракурс на мир и реальность), я так и провисела в этом странном состоянии, «птицей вербной», все время записи, вглядываясь слепыми — от недоверия виденному — глазами в итальянские дали французских окрестностей города San Paul.

Сам город, да какой уж там город — городок, — такой милый и уютный, как будто возник из самых красочных детских сказочных фантазий. Но в этом городе жили не сказочники, а художники, поэтому вместо магазинов здесь — бесчисленные картинные галереи. Да и сам город похож на ожившую выставку картин старинных мастеров: двери, окна, стены, камни, небо, деревья вокруг, улочки, бегущие сверху вниз веселыми ручейками, по берегам которых причалены большие корабли-дома, — всё это картины, в которые можно войти и немного побродить, выпить чашечку кофе в каком-нибудь уютном уголке и вынырнув из живой картины, снова плыть по улочкам.
Этот город очень любили многие французские художники, а Шагал даже купил здесь загородный дом, который теперь стал музеем.
Приятно, когда в череде концертов, записей, переездов удается оглядеться и понять, где ты и что вокруг. Это бывает, к сожалению, довольно редко, но на этот раз удалось немного разглядеть пространство, и даже побывать в музее. Думаю, что та выставка, которую я посетила в музее Шагала, была бы особенно интересна Алексею Захаренкову, потому что там выставлялись картины-иллюстрации Матиса, Пикассо, Мюре и самого Шагала — к разным книгам, выпускавшимся во Франции в разное время. Для меня лично удивительным открытием был Мюре — это абсолютно мой мир, такой понятный и родной, и даже странно, что никогда раньше мне не приходилось видеть его картины.
Но как я теперь понимаю, сказки не выдумываются, они существуют реально и списываются с реальности, но чтобы это понять нужно было увидеть это собственными глазами, — и я увидела… И только улыбнулась тому, что, ведь когда-то в детстве, я это знала, а потом смирилась с общепринятым мнением о том, что сказки — выдумка.

Да и чем сказка отличается от других жанров, претендующих на изображение реальности, — только интонацией. Вот, например, в другом городе, Моноске, куда нас со Светланой Алексиевич пригласили принять участие в литературно-музыкальном фестивале, все, что происходило, скорее, было похоже, на какую-то абсурдную пьесу, чем на сказку. Потому что весь городок — все дворики, площади и площадки — стали местом проведения дискуссий, на которых выступали писатели и поэты.

На каждой улочке продавались старые и новые книги, всевозможные писчие принадлежности.

22-11-2004_0061x1

Сан Пауль (где записывался альбом)

И представители местной почты не остались в стороне: в любом, из ста специально оборудованных мест (порою очень даже неожиданных по дизайну, например: небольшая закрытая кабина, внутри вся состоящая из зеркал, — заходишь туда, закрываешь дверь, и остаешься в теплой дружеской компании с самим собой («с самими собоями»), где можно написать письмо, кому хочешь, — и почта обещает бесплатно доставить его адресату, в любую точку планеты. Для детей это было главным развлечением: они писали их десятками, и опускали в специальные ящички или отдавали специальным дяденькам и тетенькам, приветливо им улыбавшимся.
Нас окружали всевозможные инсталляции, сопровождавшиеся чтением каких-то текстов, записанных на пленку, и, наверное, объяснявших смысл этих инсталляций. Мне, не знающей французский, все казалось ещё более загадочным и таинственным, чем, наверное, было на самом деле. И в этом была своя прелесть. В своей невольной глухоте и немоте, — я была похожа на человека-невидимку. Мое сознание с большим энтузиазмом проскакивало сквозь все, что мне пытались рассказать, его ничто не хватало за рукав и не призывало к ответу! И я спокойно шла дальше и радовалась всему, что видела.

22-11-2004_0031x1

Сан Пауль

Потом я подумала: наверное, точно так же французы слушают мои песни! В своем счастливом неведении они чувствуют только самую суть — мое сердце и мой голос, — и не надрывают душу от непосильного груза ответственности за услышанное слово И не было ничего удивительного в том, что когда подошла наша очередь где-то выступить и что-то сказать (а мне — что-то спеть), именно в этот момент из-за наших спин раздался дикий крик. Поток выкриков, которые напоминали слова, в общем-то, насколько я могла понять — одни и те же, заглушил не только мой голос, но и весь уличный гул, в котором мирно подремывала вся площадь, где происходило наше выступление. Я замолчала (потому что петь было уже бессмысленно). По моей спине прошел холодок, и что-то родное послышалось в этих диких воинственных выкриках. Но на этот раз это были не темные российские задворки, по которым я, одинокий, испуганный прохожий, пытаюсь пробраться в безопасное место, чтобы поскорее укрыться от нежелательной встречи с «желающими познакомиться»… Это было тихое, уютное, опрятное местечко — целая площадь улыбающихся, доброжелательных людей, внимательно слушающих или тихо беседующих между собой. Ничто не предвещало бурю. И вдруг, этот неистовый поток бранных, правда, французских слов (что смягчало их энергетическое воздействие на меня).
Я стояла на сцене — как на эшафоте. Люди неуверенно обступили одержимого, и слушали. Кое-кто даже пытался с ним заговорить, что только усиливало поток однообразной речи (главное слово, которое я уже понимала по-французски, так как частенько его слышала, означало — «дерьмо»)… Правда, это был только крик, и дальше крика и брани — дело не шло. То есть драки не заказывали!
Для нас, выросших совсем в другой системе координат общественных отношений, было так странно, что люди только тихо недоумевали, и никому в голову не приходило по такому ничтожному поводу вызывать полицию, — все просто обступили крикуна и покорно ждали, когда же этот капризный ребенок успокоится. А я все стояла на сцене, не знала, куда бы провалиться, чтобы этот кошмар уже закончился?!
В конце концов, когда уши стали привыкать к этому уровню громкости,- я запела… Можно себе представить: дикие крики и тихая песня. Пела я, правда, в микрофон, но это только немного уравнивало нас в наших демократических правах на общий уровень громкости, ибо, по большому счету, он все равно кричал громче, и его слова, пусть и бранные, были понятнее и ближе французской публике. Я — пела, он — кричал… Я все пела и пела, он все кричал и кричал… И, — наконец, замолчал… Сел на свой шикарный мотоцикл — и уехал… Последние слова я допела в тишине… Тут хочется добавить: «вот как в наших русских народных сказках добро перемогает зло!»

22-11-2004_021x1

Светлана Алексиевич в Моноске, где проходил литературный фестиваль

Потом я спросила у людей, знающих французский, о чем же так громко кричал этот несчастный? Мне сказали, что он ругал местную власть и местную культуру, и жаловался, что, вот он — бедный безработный, а они тут жизни радуются, на его, можно сказать, безработных костях… (Ну, понятно…) И повторял он это раз тысячу, размахивая рукавом своей новенькой кожаной куртки и топая каблуком навороченных ботинок… А потом гордо укатил на своем таком, думаю, не самом дешевом мотоцикле… Ну, просто прелесть… Главное, иметь свое мнение и не боятся его высказать, даже, если ты не прав. Ну, это нам, как никому, понятно… Только у нас, конечно же, все не так культурно, и мотоциклы у наших безработных — попроще.
Ор прекратился, песня закончилась. И снова потекла тихая, милая, уютная жизнь… День переплавлялся в вечер… Наступало священное время ужина… Вообще, время еды для всех европейцев — узаконенное, на государственном уровне, священнодействие, — и проигнорировать это событие, все равно, что совершить административное преступление. Во всяком случае, когда люди в Италии узнают, что ты в два часа дня еще не обедал, то смотрят на тебя, как на человека, нуждающегося в срочной медицинской или, по крайней мере, психологической помощи.
И опять, в связи с этим безработным байкером, что-то сказочное мелькнуло в сознании… «Легенда о Крысолове», не так ли?! О несостоявшемся Крысолове. Он пришел, чтобы увести детей, но все дети в этом городе уже выросли, а дудочку, свою волшебную дудочку — он забыл, или, просто, разучился играть на ней. Вот и пришлось — словами. А словам-то на этом литературном фестивале уже никто не верил. Ну разве не абсурдная пьеса?!

Конечно, обо всем этом я тогда не думала, а просто — со всеми вместе опустилась в марево тихой, размеренной жизни, и отправилась, в преддверии вечернего выступления, подкрепиться в ближайшее кафе, чтобы не схлопотать общественного порицания за нарушения общепринятого миропорядка.
Думаю, что фестиваль — удался. И выступление местного безработного — служит только подтверждением этого, ибо какой же фестиваль без фейерверков и танцев, пусть даже несколько неуместных и воинственных. Конечно, это не бразильский карнавал, но весь город, маленький, уютный, действительно, был похож на один большой дом, в котором проходил семейный праздник. А в какой семье не без проблем?!

22-11-2004_0131x1

Марсель

Говорят, таких фестивалей во Франции много, но этот фестиваль считается уже традиционным, потому проводится не один год и связан с именем очень известного французского писателя, Жана Жионо, который здесь жил и писал о жизни простых людей в Провансе, таких, как, например, этот наш безработный мотоциклист . И скорее всего, байкер-то возмущался тем, что писатель, живший в первой половине 20 века, просто не успел воплотить в жизнь своего героя, которого угораздило родиться — во второй. Надо сказать, довольно серьезный аргумент для возмущения, почему — нет?! Кстати, книги Жана Жионо, такие как «Жена пекаря», «Гусар на крыше», «Жан Голубой», «Парень из Бомюня» — очень известны в России, но не мне, почему-то.

Вообще, всякого рода фестивалей, на одну, в общем-то, по нашим масштабам, небольшую Францию — проводится очень много. Я вот лично уже знаю о нескольких -ежегодных: и театральных, и музыкальных… Но стоит, наверное, рассказать еще об одном.  Город Foix — на границе с Испанией, в часе езды от Тулузы. Чем ближе мы подъезжали к Пиренеям, тем ярче становился воздух, а линия пейзажа уводила взгляд все выше и выше. Сам Foix находится уже в Пиренеях: маленький город, спрятанный в высоких горах, в долине.

22-11-2004_031x1

Окрестности Ницы

Театр, в котором проходило выступление, мне показался очень большим для такого маленького города: целый культурный центр с кинотеатром и театральным залом, мест на семьсот…. Правда, «набилось» в него, от силы, человек пятьдесят, но техническое оснащение в нем было прекрасное: свет, звук, оформление сцены… В общем, я себя почувствовала настоящей звездой, вокруг которой вьется рой технического персонала, то что-то поправляя, то прибавляя, то направляя.

Ну, а сколько зрителей было в зале, я, собственно говоря, и не видела, потому как софиты добросовестно ограждали меня от счастливой случайности увидеть чье-то лицо… О том, что в зале все-таки кто-то есть, я узнала только во время второго отделения, когда вошла в полутемный партер, чтобы послушать певицу, которая выступала во втором отделении (после меня). Вот об этом событии стоит сказать особо.
Певица из Бретани (север Франции) Annie Ebrel. Я ее слышала впервые, хотя она очень известная джазовая певица. Но на этот раз она пела не джаз. Она пела бретонские народные песни — а капелла. Но это было не просто пение, это был целый спектакль.

Сначала, в полной темноте тихо зазвучал красивый женский голос и в зал медленно потекла неторопливая мелодия. Потом, постепенно, из темноты стал появляться силуэт певицы. И чем ярче пел голос, тем яснее проявлялся образ поющей, будто голос воплощал человека.

Характер освящения создавал на сцене все, что было вокруг и внутри песни, даже ощущение смены духа разных эпох (как это происходит на живописных полотнах лучших художников разных времен). То появлялось лицо молодой женщины в приглушенных тонах полутемной комнаты; то спрятанная в тени дерева одиноко поющая девушка; то — яркий, прямой, свет заводского освящения и бесконечная, ритмически-однообразная, рабочая песня.
Иногда между песнями звучали стихи и происходили какие-то движения, но в основном, — только свет и голос. Голос и иногда, сопровождавшие его звуки внешнего мира: шум ветра, шелестение листвы, приглушенное пение птиц или нарастающий шум толпы на городской площади.
Это были не только нежные песни одинокой души, но и разухабистые народные танцы, в сопровождении целого хора, созданного самой певицей, на глазах изумленной публики, при помощи своего же голоса, закрученного на повторное звучание, или что-то типа частушек, распеваемых какой-то веселой дворничихой под шарканье метлы.

22-11-2004_011x1

Елена Фролова

Это был потрясающий спектакль, который подарил мне такое волшебное состояние, о котором я никогда не забуду.
Впервые за многие годы, не делая никаких усилий понять или принять, — я просто сидела в мягком уютном кресле и наслаждалась всем, что вижу и слышу. Это был, пожалуй, один из главных подарков всей моей жизни, ну, уж этой поездки — точно (встречи с друзьями и ландшафтами — вне конкурса).
Как бы хотелось, чтобы эту певицу и этот спектакль увидели и услышали у нас, в России. Это — настоящий театр Песни, театр Wold Music.
Не думаю, что подобные фестивали у нас когда-нибудь будут доброй традицией, но редкими праздниками — должны быть. Надеюсь, что это дело самого ближайшего будущего.

Конечно, это далеко не все события, которые никак не хотят укладываться на полках моего сознания. Пожалуй, стоит вспомнить еще об одной встрече…
О странной встрече с Александром Сергеевичем Пушкиным, вернее, с его далекими африканскими предками, а еще вернее, с потомками его далеких предков.
Встреча происходила в каком-то подвальном, можно сказать, подпольном помещении, которое почему-то называлось «бюро путешествий», приглашавшее туристов и всех желающих посетить Африку. Нас, пришедших на эту встречу, с русской, так сказать, стороны, и пока не собиравшихся посетить Африку, — было трое: писательница Светлана Алексиевич, переводчица Патрисия и я.
Судя по творческому беспорядку вокруг: куча исписанных бумаг, разложенных дисков и количеству окурков, разбросанных повсюду, — до нашего прихода здесь явно что-то живо обсуждалось, так что нам не сразу удалось разглядеть друг друга сквозь завесу сигаретного дыма. Но вот, стулья найдены, пространство для чая и кофе на столе очищено, — и мы приготовились слушать…
Из того, что мне удалось понять, выяснилось следующее: совсем недавно праздновался 200-летний юбилей поэта, в том числе и в Париже, где, посетовали наши африканские друзья, «ни слова не было сказано о том, что предки Пушкина — выходцы из Африки»… Это их глубоко задело, и они, представители африканской общины в Париже, хотели бы восстановить справедливость и сделать спектакль или, скорее, музыкальный перфоменс, чтобы напомнить французским зрителям о том, кто был на самом деле — Пушкин.

22-11-2004_0141x1

Ветер. Марсель

Этот спектакль должен был рассказать об африканских корнях Пушкина. Его действие начинается со смерти Пушкина, и далее — нечто, что может быть чем угодно, в чем примут участие африканские этнические певицы, джазовые музыканты, и я, русская певица, которая представляет собой, как бы, образ самого Пушкина или его далекой родины (что, само по себе, конечно, лестно и почетно, что уж тут говорить).

Я спросила о том, сколько всего предполагается исполнить произведений самого Пушкина. Тот, кто был главным музыкантом всего этого проекта, собственно, и композитором всего зарождающегося перфоменса, David Murray (судя по всему, очень известный американский музыкант, но мне, как всегда, ничего об этом не известно) — сказал, что у него «есть две песни на стихи Пушкина в английском переводе… и вот, еще две — ваших!». « Но у меня, к сожалению, нет песен на стихи Пушкина!», — растерянно пробормотала я. «Что ж, так напишите, а мы их аранжируем», — невозмутимо продолжал джазмен.

22-11-2004_010a1x1

Моноск

«Но я не могу вот так вот просто — взять и написать что-то на стихи Пушкина…».- «Почему? Он что, Бог?».- «Нет, но все-таки — Пушкин. Честно говоря, была бы просто счастлива, если бы у меня появилась хоть одна песня на его стихи, но она не появилась, и я ничего не могу с этим поделать!». Давид резонно заметил, что ему, как джазисту, такое отношение к тексту — не совсем понятно: «есть ткань музыки, в которую можно уложить что угодно». — «Но есть и ткань поэзии, которая тоже имеет право на свою собственную экологию и пространство», — поспешила мне на помощь Светлана Алексиевич. Но в этом вопросе мы друг друга понять так и не смоглиВ конце концов, Давид предложил, чтобы я спела написанные им песни, и не без лукавства добавил: «Если вам трудно разобраться с нотным текстом — мы поможем».
И я подумала: мне-то вы, конечно, поможете, но кто поможет бедному Пушкину понять, при чем тут вообще его поэзия?! И я, конечно же, не удержалась от того, чтобы не произнести это вслух.
В этот явно напряженный момент к разговору подключился другой человек, до сих пор почти безучастно сидевший по другую сторону стола, подчеркнуто-внимательно читая какую-то книгу, всем своим видом как бы показывая, что его все здесь происходящее мало интересует

Он представился как литературовед, изучающий Пушкина (правда, не в оригинале, но в хороших английских и французских переводах) в течение пятнадцати лет. Он стал горячо нам рассказывать о горькой несправедливости заблуждения по поводу эфиопского происхождения Пушкина, прадед которого, на самом деле, был абиссинец.

И что Пушкину сильно досталось на его высокомерной родине за его нерусскую внешность, — его называли — «негром» и «обезьянкой». Но все мы должны понимать, что если бы не эти африканские корни Пушкина, то вряд ли бы русская литература нашла бы своего гения. Ведь это именно он — Пушкин-негр подарил русской поэзии классицизм.

Тут, не выдержав этого жаркого натиска на русскую литературу, вступила в беседу писательница Светлана Алексиевич. Она довольно мягко отстояла допушкинское существования классицизма в русской поэзии и попыталась добавить к источнику формирования пушкинского гения не только его французское воспитание, с одной стороны, и русское песенно-фольклорное от Арины Родионовны — с другой, но и ту литературную среду, в которой появился поэт (ведь не на пустом же месте). Я со своей стороны пыталась объяснить, что те несправедливые прозвища, которые так оскорбляют слух наших африканских товарищей, скорее всего, произносились бессознательными устами его юных товарищей-лицеистов, и что не только мальчика-Пушкина обижали несправедливыми прозвищами, но и других учеников этого, да и других заведений — тоже, потому что дети — вообще довольно противные и беспардонные существа, Но все наши слова натыкались на темпераментные возгласы возмущенного нашим непониманием его глобальной мысли, что без Африки у русского народа не было бы гения… С чем я лично согласна, но… все-таки хотелось бы к черной краске добавить и другие, чтобы появился настоящий портрет Пушкина, а не черный квадрат Малевича (там-то, по сути, все равно кто и что).

22-11-2004_0201x1

Брюгге

Так, горячо поговорив, ибо спорить было бесполезно, обменявшись пластинками и координатами, мы решили разойтись мирно и обдумать, каждый на своей стороне, сложившуюся ситуацию и возможные решения.На прощанье пушкиновед, уже почти примиряющее, сказал: «Вы русские все такие сложные!». Уж и не знаю, с какими еще русскими ему довелось иметь дело, но было приятно, что у нас, русских, таких разных и разобщенных, есть что-то объединяющее.

Так мы и не сумели понять, кто кого в этом «бюро путешествий» желает посетить: мы — Африку или Африка — нас, и это тем более странно, что разговор о Пушкине происходил не в России и не в Африке, а нейтральной территории — в Париже.

Конечно же для меня это была встреча… и встреча с поэтом — Пушкиным. Это еще раз подтверждает нашу замечательную поговорку о том, что Пушкин и в Африке — Пушкин.
Я не ставлю точку в этой истории, потому что у любой, даже самой нелепой истории, есть продолжение, но какое продолжение будет у этой — мне пока трудно предположить.

Надеюсь, что все вышесказанное, а также недосказанное — лишь новый повод для нового пути. На этой оптимистической ноте, пожалуй, я и закончу свой «коротенький» рассказ о довольно длительной поездке по Франции.
Тут и сказочке конец, а кто слушал — молодец.

Елена ФРОЛОВА, 15 ноября 2008 г.