«ЛЕСТНИЦА ЛЮБВИ…» (О вечере песен на стихи Л.Губанова)

20171123_193104Невероятной силы вечер-концерт-встреча случился вчера (23/11/2017) в Домжуре. Внешним поводом к нему стало переиздание альбома Елены Фроловой «Лестница любви»: песни на стихи Леонида Губанова. Но вышло нечто совсем особое – и не сольный концерт Лены, и не вечер памяти с приглашёнными гостями. А то, что можно передать только словом «чудо».

Принять (поначалу даже не полюбить) Губанова мне когда-то помогли песни Фроловой и Бережкова на его стихи. Отношение к нему долго оставалось скептическим. Первое впечатление от его стихов – неразбериха весеннего ледохода. Или река в разливе, которая на ходу захватывает и волочёт всё встреченное – кусты, лавки, сараи, сухостой, деревья, мостки, лодки, смятую плотину, а бывает и деревушки, и всё это в хаотичной мешанине влечётся неведомо куда. Лет 10 назад написала о нём:

«Губанов мне напоминает всю русскую поэзию “серебряного века”, вместе взятую. Маяковский, Есенин, Цветаева, Хлебников, Пастернак, и т.д. – их голоса в его стихах слышны не только потому, что ко многим он обращался поименно. Они вошли в его поэзию и стилистически. Гремучая смесь, словно открылись шлюзы, и он, захлебываясь, обнаружил себя в водовороте единого целостного потока всей русской поэзии. Она хлынула в его душу без разделений на ранги и стили, без противостояний и рамок. И для меня именно в этом истоки губановской харизмы – человека, осознающего себя воплощением поэзии как таковой, “поэзией во плоти”».23737645_1491299230918737_6208403102645510349_o

Внезапные метафоры, яркие уколы образов перемежаются у Губанова романтическими штампами и банальностями, торчащими отовсюду будто палки, несомые водоворотом. В первых строках обычно предъявлена мизансцена, подобие сюжета, но уже к середине от неё не остаётся и следа, и многие стихи можно читать с любого места – настолько самодостаточен и всепоглощающ в них сам процесс возжигания образов. Будто спички чиркает – вот ещё одна, и ещё, и вот – извёл целый коробок, отбросил… Снова загорается, чиркает.

Но тут нежданно что-то переламывается во взгляде, в восприятии. Понимаешь: а ведь он действительно разводит костёр. И всё, жадно подхваченное Губановым в русской поэзии последних двух веков, без разбора и без раздумий летит в пляшущие языки пламени – лишь бы разгорелись. Пусть скорей запылает, пусть осветит окрестности – до неба и до горизонта!

Губанов – маг и шаман, пляшущий у костра. И чтобы близко подойти к его огню, напитаться живым теплом, нужно не назад смотреть – откуда какая цитата к нему залетела и кому он сейчас вторит из великих, а нужно смотреть вперёд, различая – зачем и для чего, во имя чего всё делается? Тогда перед глазами пляшут не потоки воды, а пылающие листья огня.

Озираясь, видишь вокруг того костра бескрайнюю тревожную пустоту под именем «Россия». Непостижимое пространство, которое пыталась расколдовать и к которому взывала чуть ли не вся классическая литература:

«Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые, –
Как слезы первые любви!..»

Не мегаполисы и торговые центры, не забитые трассы, не ООО «РФ» и госкорпорации, а мистическое существо, глубоко сокрытую душу, которую воспевали, проклинали, трясли, нянчили, ублажали, убеждали, растолковывали ей – кто она такая, – хоры поэтов, лишь бы проснулась…

Губанов – их всех наследник, «русский мальчик» Достоевского, получивший карту звёздного неба. Поэтической изощрённости, так называемой «техники» у него – намного меньше, чем страсти. А у страсти свой язык и свой метод – бросать в топку живым самого себя. Так в русской сказке Иван-царевич кормил Жар-птицу, пока летели, отрезая от своей ноги по кусочку.

IMG-20171123-WA0010

На вчерашнем вечере в Домжуре вместе с Еленой Фроловой выступали Владимир Бережков и Александр Мирзаян, а ещё Лев Алабин. Все они близко дружили с Губановым, вспоминали его со сцены. И в рассказе Мирзаяна меня поразил один момент. Он описывал, как возвращался с Виктором Соснорой после какого-то литсобытия и сетовал вслух, что не понимают, не принимают гениального Лёню Губанова, не хотят его печатать… На что Соснора отозвался: «А там нечего печатать».

Вот он – тот самый перекрёсток, на котором оказался Губанов, его «крест» поэтический. С одной стороны – профессиональные поэты, «поэты ума», интеллектуалы, мастера версификации, для которых текст – нечто самодостаточное и тщательно отделанное. На этом поле соревнуются даже не мастера, а их изделия. С другой – мощная подводная река фольклора и мифа, первичного, врождённого религиозного мироощущения, ещё до сознательного выбора, и оно требует человека целиком, с потрохами. Тут одна цена – самоотдача.

Бережков сказал на вечере, что у Губанова не было предшественников. Но Лена Фролова предположила другое: у него преемственность от Цветаевой, он её жажду собеседника подхватил, её градус речи и температуру поэтического общения. Потому и посвящение ей такое трепетное написал, одно из самых пронзительных, – как «своей», как родственнику и близкому другу.

Может, и так… Про Цветаеву Андрей Белый писал: «Марина Цветаева – композиторша и певица. Да, да, – где пластична мелодия, там обычная пластика – только помеха; мелодии же Марины Цветаевой неотвязны, настойчивы, властно сметают метафору, гармоническую инструментовку. Мелодию предпочитаю я живописи». И в другом месте о Цветаевой: «В чём же сила? В жесте, в порыве. … И забываешь всё прочее: образы, пластику, ритм и лингвистику, чтобы пропеть как бы голосом поэтессы то именно, что почти в нотных знаках дала она нам. (Эти строчки читать невозможно – поются)». Живопись всё же предполагает объект, а в пении – живая самоотдача: голоса, энергии, эмоций, психофизики.

Читая такое у Андрея Белого, понимаешь, что место, на котором стоит Елена Фролова (а с ней – и вся «поэтическая песня», и её авторы), было предопределено развитием поэзии, как бы заранее очерчено. Волшебный музыкально-голосовой инструмент в её образе, композиторский дар, внимающее сердце – всё это неизбежно должно было воплотиться, чтобы было кому протранслировать в будущее музыкальную сердцевину именно тех русских стихов, которые питают подводное течение стихийной религиозности.

Почему именно о религиозности речь… Поэтам такого склада, как изначально Цветаева, а потом – по её следам – и Губанов, заведомо недостаточно всего, что можно высказать на языке материи – выразимом и выразительном. Уничтожающе мало! Им необходима температура страсти, душевный жар, клочья собственного тела в костёр, чтобы перевести речь в иной регистр – шаманский, вспарывающий пространство, впускающий в земную атмосферу воздух космический, из иных измерений… Настолько иных и далёких от среднеземной температуры, что от такого воздуха многие обитатели планеты, наоборот, задыхаются.

А Лена Фролова – тот уникальный инструмент, благодаря которому происходит переключение энергий: запредельное, обжигающее, сверхличное смягчается, приближается к земле, преображается нежностью и тонкостью её природы. Жар, огонь – всё остаётся, но утончается чуткостью, откликом, взглядом соучастия и сочувствия, поддерживается отвагой и верой.

На концерте почти зримо видишь те тонкие сияющие нити, по которым вулканическая лава поэзии, постепенно затихая, проникает в зрительские души. Люди слушают, возгораются, воодушевлённо аплодируют. А сквозь них, куда-то в российскую почву, по тем же нитям всё капают и капают потихоньку потоки душевного жара, прогревая её незаметно, исподволь… На поверхности всё по-прежнему укутано рыхлым снегом, а в глубине оживают семена сердечности.

Вчера так удачно встали звёзды, что вечер получился исключительно живым и горячим. И очень цельным, собранным, ничего лишнего. Каждый внёс свою лепту в «общее дело», в пробуждение Спящей Красавицы – всепроникающей российской пустоты – от сна беспамятства. Мирзаян глубоко и интереснейше размышлял о губановских стихах, рассказывал, пел. Бережков сокрушительно читал стихи Губанова, как будто тот самолично звучал сквозь него, и пел свои бессмертные песни на губановские стихи. А Лев Алабин, близко друживший с Леонидом, вспоминал такие подробности о нём, что человеческий облик поэта проступил как наяву. Ну, а про Лену Фролову – и слов нет. Пела на одном дыхании, виртуозно перерождаясь в каждой песне – словно становясь ею. Зал то немел, забывая дышать, то взрывался откликом.

Было чувство огромной нужности этого концерта – именно здесь, именно сейчас. Всё, что происходило, и впрямь напоминало лестницу – «лестницу любви», любимый губановский образ… А вместе с тем, и лестницу Иакова.

По ступенькам – от звука к звуку, от одного выходящего на сцену к другому – вечер словно поднялся на невидимую гору. Взял высокую и сильную ноту, очень чистую, истинную. Настолько, что не знаешь – кого прежде всего благодарить… Перед Леной Фроловой хочется склониться – буквально, в земном поклоне. За то, что связала всё это, соединила, пропустила через душу, подняла ввысь. Перед Владимиром Бережковым и Александром Мирзаяном, перед Львом Алабиным – тоже. Спасибо, что дошли, нашли в себе столько сердца, тёплого внимания и памяти. Благодарили на вечере и Ирину Губанову, разделившую память о поэте с нами.

Но кто-то ещё вчера был там незримо, кого благодаришь в первую очередь.

Татьяна АЛЕКСЕЕВА
https://www.facebook.com/t.alekseeva/posts/1496355747118971
24 ноября 2011