Бард с гуслями

Елена Фролова: «…Все мои молитвы связаны с прорывом к небесной родине, которую я в себе ощущаю в детства. Для меня это более родина, чем все земное»

7897-e1511531976976

В гостях у газеты «Православная Москва» — исполнительница авторской песни, поэт и композитор Елена Фролова. В репертуаре Елены Фроловой особое место занимают духовные песни, некоторые из них написаны самой певицей.

– Елена, расскажите, когда вы начали петь?

– Как многие, в школьном хоре. А на сцене выступаю, лет с 15 лет, хотя гитару мне  мама подарила на 12-летие.  Тогда, подростком, я попала в совершенно особый мир авторской или, как тогда говорили, самодеятельной песни. В то время уже сложилась особая форма общения людей через клубы авторской песни, появлявшиеся везде, где было сообщество читающих и думающих людей. Так люди находили друг друга почти безошибочно и уже оставались близкими друзьями, как правило, на всю жизнь. Бесценным для меня было то ощущение человеческого мира, которое я открывала для себя именно через эту шкалу ценностей и взаимоотношений, создавшую целую систему фестивалей и сообществ на основе авторской песни. Это и вправду было настоящим братством, где люди помогали друг другу бескорыстно и самозабвенно. Такой маленький пример: когда я собиралась ехать в какой-то город, мои друзья по песне (назовем так людей этого круга) давали мне несколько адресов и телефонов своих друзей в том городе, куда я ехала, с полной уверенностью, что меня, незнакомого человека, те люди примут, накормят и не оставят на улице ночевать, и даже денег на обратный билет дадут, если будет такая необходимость. Мне кажется, что доброта и взаимовыручка, в принципе, заложены в менталитете нашего народа, хотя кажется, что сейчас нас накрывает какая-то другая волна – мы обживаем новый тип взаимоотношений, отчасти навязанный Западом, отчасти имеющейся и в наших запасах темной, так сказать, стороны народного характера. Но вот это братство, открытая радость:  помочь даже незнакомому человеку – тоже есть в нас. Такой дух, в принципе, характерен для христианства. И, наверное, в советские годы, когда церковь была запрещена, люди таким образом выражали свой христианский дух – через доброту, через взаимопомощь.

По сути, этим пронизана вся наша поэзия и песенная, то есть авторская, – тоже. Послушайте, например, Булата Окуджаву: каждая его песня – это молитва о человеке, но словами человека, который был оторван от реалий церковной жизни. «Синий троллейбус», как Ноев Ковчег, собирает в одинокой московской ночи потерянные души человеческие. «Молитва Франсуа Вийона» – сама за себя говорит. Да какую песню ни возьми. Это обращение к Богу в человеке. Он видит свет там, где сам человек в себе его уже не видит. И недаром Патриарх Алексий II, вручая орден преподобного Сергия Радонежского Елене Камбуровой, особенно поблагодарил ее за ее исполнения песен Булата Окуджавы, добавив, что он – один из «Апостолов Любви нашего Отечества».

– Когда вы начали писать свои песни?

– Лет с двенадцати.

– Что вас на это вдохновило: желание поделиться с другими людьми чем-то сокровенным?

– По правде говоря, я часто ощущаю себя в музыке человеком с «ограниченными возможностями». Так уж получилось, что я не закончился никаких музыкальных учебных заведений, нот не знаю, впрочем, как и всякий нормальный бард. Но внутри меня всегда было и есть нечто, что требует выхода. Да, я не могу написать симфонию, но, видимо, изначально во мне заложено это желание – творить. Господь каждому дает определенный дар, и человек, благодаря ему, умеет слышать музыку или стихи, или – другого человека, что тоже – дар, как и сострадание. Поэтому, от этого некоего избытка в себе, даже еще не познакомившись с великой поэзией, я уже начала своими словами что-то писать. Но, даже позже познакомившись с поэзией Серебряного века и с произведениями современников и моих друзей-поэтов, у меня все равно продолжали появляться песни, так сказать, абсолютно авторские, то есть написанные на свои тексты.  По большому счету, эти мои «авторские» песни – всегда танцевали вокруг одного слова – душа, со временем появилось и второе слово – сердце. Такой, вроде бы, ограниченный словарный запас в песнях, скорее всего, что-то интуитивное: чтобы шарик взлетел, его надо надуть воздухом, а не нагружать водой, огнем и землей (во всяком случае, если речь идет о полете на нашей планете, а не в космосе). А песня должна летать, как и душа.

Вместе с этим я  думаю, что и в чужую поэзию что-то вдыхаю, пропевая, озвучивая чьи-то стихи – недаром молитвы именно поют. И от этого пропевания уже не чужие, а такие же свои, как и те, что родились во мне. Когда человек говорит и когда поет – он как бы находится в двух разных состояниях. У нас даже есть два тембра голоса – говорящий и поющий. Человек с тобой разговаривает – одно, вдруг он запел – и ты слышишь совершенно другой голос. Как будто какое-то существо в человеке живет: помимо души – еще и голос. Кажется, что во время пения у нашей души возникает связь с чем-то незримым.

– Как созрело в вас решение креститься?

– Крестилась я в 20 лет. В Киеве, в Ильинской церкви – самом первом православной храме на Руси. Но это было почти спонтанным событием. Моей крестной стала киевская поэтесса Галина Комичева. И с того момента начался мой долгий путь к храму. Он до сих пор продолжается, и до сих пор у меня есть много вопросов. Конечно, хорошо, когда рядом батюшки, которые готовы с тобой поговорить, но это бывает редко, чаще – просто читаешь книги, разговариваешься с друзьями, просто – с людьми… с миром… И ответы – приходят. Ответ мог прийти даже из телевизионного ока… да откуда угодно… С рекламного плаката. Господь говорит отовсюду, если ты Его готов услышать.

А тогда, через несколько лет после крещения в Киеве, в 1990 году, я попала в Суздаль, и здесь со мной произошло важное событие: я встретилась с Богом через церковь. Я вошла в храм.

– Расскажите, пожалуйста, об этом этапе вашей жизни…

– Все мы выросли в атеистическом обществе, где человек, который ходил в церковь, рассматривался почти как сектант. Возможно, поэтому мой путь к храму был таким долгим. Шаг за шагом я освобождалась от шаблонов и стереотипов, потом обрастала новыми, ибо ничего не знала из того, что нужно знать человеку, идущему на службу в храм. Сначала, как, наверное, многие, я пришла в храм и была впечатлена его убранством. Потом произошла встреча со священнослужителем, с его голосом. Помню, поначалу мне трудно было стоять всю службу. Несколько раз я порывалась развернуться и уйти, но голос батюшки будто останавливал меня, – и я возвращалась. Не сразу, но в какой-то момент я поняла, что наконец-то я пришла домой – в храм, домой к Богу.

Суздаль

Суздаль. Вид с колокольни храма Казанской иконы Божией Матери на Торговой площади

А еще в Суздале я встретилась с одним из лучших звонарей России Валерием Гараниным. У него же впервые увидела и услышала гусли. И это было еще одним откровением и открытием. Хотя мечта освоить умение звонить в колокола и быть тем самым ближе к Богу, к небу у меня осталась, и я, надеюсь, еще будет возможность, по-настоящему научиться играть на колоколах. Но гусли подарили мне новую волну жизни. Потом, когда я познакомилась с гуслярами Егором Стрельниковым и Андреем Байкальцем, я поняла, что гусли – это не только музыкальный инструмент, но и путь. Путь к себе, в прошлое, к своим предкам, путь к пониманию народной песни и души народной. Впервые русские духовные стихи я услышала в исполнении Андрея Байкальца. Потому что до того под гусли пели только былины да народные песни. А Андрей стал петь именно духовный стих и именно под гусли. И это оказалось невероятно органично, хотя, по правилам церковным: гусли и духовный стих не должны быть вместе, но.. пришло время – и они встретились. И тогда моя душа выбрала изо всего обширного репертуара, который можно петь под гусли, именно духовный стих. Да и с колокольным звоном у гусельного перебора много общего, так что для такого бродяги, как я, – гусли стали такой заплечной маленькой походной звонницей… до той поры пока жизнь не пустит корни, и не обретет той гавани, и того храма, где будет возможность играть на настоящих колоколах.

Когда вы начали учиться игре на гуслях, вы уже  пели под аккомпанемент гитары. Чем для вас отличаются эти два инструмента?

– Я бы сравнила их со светилами. Гитара – это луна. При игре на гитаре создается такое интимное состояние, когда свет как бы собирается вокруг нее. Поэтому гитара требует более камерной обстановки. А гусли – это такие лучи, которые, как у солнца, расходятся в разные стороны. Гусли априори лучше звучат на улице.

Я четвертый год делаю в Суздале фестиваль «Гусли мира», чтобы научиться еще глубже чувствовать и понимать этот инструмент. Гусли меня завораживают. Недаром они на протяжении веков были сакральным инструментом в нашей и в других культурах – например, у северных народов. Они сопровождали все основные обряды, связывающие людей с Богом.

QppC1WLW7l4

В вашем репертуаре есть много песен на ваши собственные духовные стихи. Традиционно исполнители духовного стиха, в основном нищие или паломники, через него старались выразить свое понимание веры, Бога, православия. Вы придерживаетесь той же миссии?

– Особой миссии у меня нет. Это, скорее, мой личный опыт общения с незримым через ощущения. У меня много песен, посвященных юродивым. Когда у меня еще не было навыка молиться, а волнение и беспокойство о близких людях было, я понимала, что нужно где-то за них просить. Я думаю, поэтому многие мои песни и появлялись. Сначала я писала о птицах. Видимо, в моем понимании эти существа ближе всего к Богу, к ангелам. Потом появилась первая песня, посвященная блаженной Любушке Рязанской, она была связана с моей подругой Любой Захарченко, которая ушла из жизни в результате болезни. Я помню, как принесла ей икону Любушки Рязанской. Начала писать обращение к подруге, а получилось – к Любушке Рязанской. В тот момент, когда песня была закончена, я поняла: что-то произошло, как будто у нее – там, на небесах, — появился заступник. Но самое потрясающее было в том, что, когда я зашла в Интернет узнать дату дня памяти Любушки Рязанской – оказалось, что именно в этот день и появилась песня — ни раньше ни позже.

Мне кажется, что юродивые – самые беспощадные – к себе – в молитве за людей, – до какой-то невозможной, в понимании человека, степени отдают себя за други своя. И от этого они ближе и к людям, и к Богу, – самая короткая связь. И когда к ним обращаешься, в частности и через песню, сразу в жизни что-то происходит, пусть ощутимое и понятное только мне, но это так. Это вещи неосязаемые, но я четко знаю, что такая помощь есть. И чтобы написать такую песню о юродивом, нужен посыл откуда-то свыше. Так просто написать не получится. То есть, все равно это сотворчество, совместная молитва что ли.

– Для вас юродство – это подвиг? По-вашему, человек, который решается юродствовать, обладает какими-то особыми качествами или это может сделать каждый?

– Это вопрос, которым я часто задаюсь. Подвигу юродства в нашей жизни ничто не мешает. Например, какой-то район сильно загрязнен. Что тебе стоит каждый день выходить и чистить? Или стой, как Прокопий Устюжский, и крести все пролетающие над головой — самолеты, молись, чтобы они долетели благополучно до места назначения. Можно и не спать, потому что самолеты летают все время. Вот тебе и подвиг юродства, и место этому подвигу есть на каждом шагу. Но чтобы это случилось, часто что-то значимое должно произойти в жизни человека. Вот и получается, что с одной стороны – это дар, с другой – удар, когда человек начинает осознавать, что он не может по-другому.  Но я думаю, что все-таки – это Дар, Господь не каждому дает эту ношу, ибо не далеко на каждый – даже поднять сможет, а уж – донести… Поэтому и приходят такие вот невероятные богатыри нищие духом, чтобы не только за себя, а и за всех нас – донести, что мы не можем…

Я вот все время думала, можно ли сравнивать подвиг юродивого, например, с жизнью некоторых поэтов, отдавших все свои силы, сердце, душу – поэзии, тому слову, которое нужно донести людям, как весть с Небес? Юродивые поэты.. или поэты, сами по себе, юродивые, если живут только поэзией и ожиданием того слово, той вести, которую они должны передать.

Вопрос очень сложный. Ибо и поэты разные. Но… и в церковном мире за поэтов – молятся, потому что часто поэты – это, если не юродивые, то мученики. Как Блок. Как Цветаева. Да и Ахматова. Да почти любого возьмите. Но есть и уникальный случай в нашей русской поэзии. У поэзии Серебряного века есть своя святая. Елизавета Кузьмина-Караваева, мать Мария (канонизирована Константинопольским Патриархатом как преподобномученица). Ее жизнь была очень связана со всей эпохой, которой принадлежал Серебряный век русской поэзии. Она понимала этих поэтов, как никто. Она сама была поэтом, пусть и не настолько признанным, однако, ее услышал Блок. Ее жертвенность  была в ее натуре. Она проявлялась всегда, и до принятия сана монашеского. Это было ее сутью. И другой она не могла бы быть. Но она могла бы и не пойти вслед за теми, кого она защищала… Туда, в концлагерь, где и погибла. Могла бы сына уберечь от этой участи. Да нет, вряд ли – не могла. Она ведь знала, что поэт не может не ответить на зов Бога, который посылает весть – через поэтическое слово – людям. Но помимо дара поэтического, Господь дал ей еще и огромное сердце и бесконечную материнскую любовь не только к своим детям, которых она не сумела сберечь, к сожалению, но и к каждому человеку. Она не могла быть просто поэтом, или просто матерью, или просто – хорошим человеком, помогающим, чем возможно – она делала невозможное, потому что была с Богом. И она не могла по-другому. Это был ее дар, она не могла жить по-другому – что сродни тому же юродству.

– Вы назвали песни Окуджавы молитвами, а свои песни вы можете так назвать?

– Мольбы – да, крики души – тоже. Эти выкрики всегда обращены вверх. Небо, птицы – это мой вектор по жизни, потому что с детства мне очень трудно жить. Есть люди, которые меня любят, и Господь делает все, чтобы мне здесь было уютно. И все мои молитвы связаны с прорывом к небесной родине, которую я в себе ощущаю в детства. Для меня это более родина, чем все земное. К земной жизни я только-только начинаю привыкать, и, наконец-то, благодарить Бога за нее.

– Какой храм вы посещаете в Москве?

– Недалеко от Митина, где я живу, в деревне Марьино Красногорского района есть Знаменский храм, настоятелем в котором служит иерей Иоанн Островский. Удивительный человек. Не понятно, как его на все хватает. У нас много детей занимается в Воскресной школе. Он помогает людям, зависимым от наркотиков или от алкоголя. А ведь это очень непростая история, и мало кто берет на себя ответственность за таких людей. Собирает деньги и помогает разным больницам, где люди с психическими заболеваниями. У нас на праздниках всегда бывает много детдомовских детей. Каждый праздник и выходные – обязательная трапеза для всех детей и прихожан. Почти сталкер такой. В самые трудные зоны человеческой жизни заходит, чтобы хоть как-то помочь, облегчить, вытащить кого-то. Кроме всего прочего, он еще из семьи священника. Его отец Константин Островский – протоиерей, настоятель Успенского храма города Красногорска. Из четырех сыновей один стал монахом и епископом, а двое — священниками. Вот такой вот у нас Отец Иоанн.

Отец Иоанн (Островский) в Знаменском храме

Отец Иоанн (Островский) в Знаменском храме

А летом я уезжаю в Суздаль, где тоже посещаю удивительный Успенский храм на Кремлевской улице, там настоятелем служит чудесный иеромонах Арсений (Смирнов). Тоже подвижник своего рода. О нем можно очень много рассказывать. Но лучше один раз побывать на его службе и все увидеть своими глазами. Он тихий и скромный, всегда молчаливый и улыбающийся, — это даже не улыбка, а тихий свет, идущий из глаз, которые он не часто поднимает на собеседника. Сейчас он служит не только в том храме, где назначен настоятелем, но и там, где должны бы идти службы, но, в силу того, что многие церкви продолжают оставаться туристическими достопримечательностями, у епархии нет возможности окормить все суздальские святыни… У отца Арсения, конечно, тоже возможностей не много, но еженедельные службы в Кремле в храме Рождества Богородицы, в Спасо-Евфимиевом монастыре, в храме Преображения, Входа Господня в Иерусалим и в своем храме Успения Богородицы – продолжаются круглый год. Именно отец Арсений поддержал и продолжает поддерживать нашу идею фестиваля «Гусли Мира», предоставляя возможность проводить эти два дня на территории около храмов, которые он окормляет сейчас. Помимо служб, еще проходят и концерты духовной музыки. Есть идея провести еще и фестиваль Духовной Музыки и Поэзии. Если даст Господь – он будет летом.

Отец Димитрий (Струев)

Вообще, последнее время, жизнь мне дарит удивительные встречи с православными священниками. Пожалуй, первая и самая удивительная встреча и – теперь уже – многолетняя дружба произошла прямо за кулисами, после моего концерта. Ко мне подошел молодой черноволосый, черноглазый, высоченного роста священник… Представился – отец Димитрий Струев. Мне было трудно сначала произносить его имя с приставкой «отец», так как молодой человек был даже моложе меня, тогдашней (10 или 15 лет назад)… Но он настолько легко и просто общался, не давая смущению прервать интересную беседу о любимых поэтах,  бардах, богословах и философах, что со временем я приняла эту приставку, как данность…

И потом мне уже намного легче было, в принципе, обращаться к людям священнического сана. Отец Димитрий живет и создает свою общину, строит церковь из бывшего кинотеатра (заброшенного и разрушенного) в городе Липецке. Его молодежный православный клуб «Экклезиаст» — убежище не только для тех, кто, по молодости и неопытности, не смог обрести своего круга друзей, но и для людей любого возраста, любящих настоящее, хорошее кино, музыку, песни, поэзию… Конечно, на клубных «четвергах» и фестивалях, которые проводит отец Димитрий и его соратники — на Сретенье, и, теперь уже, в начале церковного Новолетия – в сентябре, – собираются не только воцерковленные люди, но и те, кто только начинает свой путь к Богу. Его открытость миру и, одновременно, трепетное внимание к каждому человеку, оказавшемуся рядом и нуждающимся во внимании и понимании, – в наше время необходимы не меньше, чем скорая медицинская помощь в экстренных случаях. Может быть, даже и более, ибо иногда простое внимание и понимание отменят не один экстренный вызов неотложки, я думаю.  Стоит еще добавить, что у  самого отца Димитрия 10 детей. Видя его жену – матушку Татьяну – никогда не подумаешь, что у этой женщины 10 детей… Стройная, молодая, лучащаяся и улыбающаяся – всегда. Это невероятно-счастливая семья. Пожалуй, я редко встречала столько доброты, тепла и любви, идущей к любому, оказавшемуся в ауре этой семьи… Трудно даже подумать о том, что ты одинок в этом мире, когда рядом такие люди.

Елена Фролова и протоиерей Андрей (Логвинов).

Елена Фролова и протоиерей Андрей Логвинов

А на Валааме в прошлом году, на фестивале «Просвещение» судьба подарила мне встречу с еще одним потрясающим человеком – священником протоиереем Андреем Логвиновым. Батюшка пишет удивительные стихи. Ясные, светлые, пронзительные и такие открытые, простые. Они очень похожи на него самого – отзывающегося на каждого человека, с такой нежностью и трепетностью, будто вокруг него не люди, а хрупкие ангельские души, которые никак нельзя ранить грубостью невнимания и холодностью.

Вот такие удивительные творческие батюшки, как протоиерей Андрей Логвинов из Костромы, протоиерей Геннадий Заридзе из Воронежа и протоиерей Анатолий Першин из Петербурга, – для которых проповедь не только – слово – идущее от человека говорящего, но и поющееся – стихотворное, песенное. Их стихи и песни – это и исповедь и проповедь одновременно. И, на самом деле, имело бы смысл, и вправду, сделать такой фестиваль, где читали бы свои стихи и пели не только миряне, идущие к Богу, но и священники, идущие с Богом в сердце – к людям. Вот о таком фестивале в Суздале мы и говорили с отцом Арсением (Смирновым). Это вполне возможно, тем более, что в самом храме много творческих людей: звонарь и поэт Мария Теплякова, звонарь и гусляр Валерий Гаранин, певчие храма, прихожане…

– У каждого музыкального направления – своя аудитория. Как бы вы охарактеризовали вашего слушателя?

Это, в первую очередь, люди творческие. В принципе, человеку, который хотел бы прийти, чтобы послушать и расслабиться, на моем концерте это сделать не удается. Поэтому, в основном, приходят те люди, которые хотят получить ответы на свои вопросы, что-то понять для себя или что-то принять в себе. Таких людей, к сожалению, сейчас не так много, но зато с теми, кто приходит, у нас получается удивительное общение. Мои зрители – это не публика, не фаны. Это люди, вместе с которыми я, как бы, путешествую, в миры поэзии, с которыми я делюсь своими открытиями.

– Вы исполняете много песен на стихи поэтов Серебряного века. Их поэзия как-то резонирует с вашей душой?

– Да. В первую очередь назову Марину Цветаеву, потому что она по температуре взаимоотношения с миром мне всегда была близка.

А в целом, культура начала ХХ века – это тот плод, который принесло наше дворянство. И принесло через слово. Если мы что-то и подарили мировой культуре, то через слово. Казалось бы, многое связано с переводом, но Толстой, Чехов и Достоевский – это то, чем до сих пор питается мировая литература. Есть еще русские авторы, которые что-то важное принесли и через богословское слово. Бердяев, Лосский, Булгаков. И не только.

Поэзия Серебряного века – это та высота, которая до сих пор остается непреодоленной. Думаю, что Цветаева оторвалась от нас лет на сто, если не больше. Она что-то сделала внутри ритма стиха, со звукописью, тайнописью, если угодно. Существует некое культурное пространство, созданное поэтами Серебряного века: А. Ахматовой, М. Кузминым, А. Белым и многими другими. Отдельная тема для меня – женщины-поэты Серебряного века, потому что именно тогда, в то время вдруг женщинам было позволено заговорить. Женский мир, особенный, отличный от мужского, вдруг зазвучал, в том числе и через поэзию.

Аделаида Герцык,  принявшая православие уже в зрелом возрасте (по рождению была крещена в протестантстве), вместе с другими своими соседями по улице и по происхождению, – была арестована советской властью, и провела две недели в крымской тюрьме, о чем написала – позже  в своих «Подвальных очерках» и стихах. Но поражает в них не сам факт репортажа событий времени, а то, что в столь темные времена, где, казалось бы, кроме красно-белых и черных красок нет никаких, она находила в людях – свет… В самое страшное время, когда голодали ее дети, она сама, все близкие, смерть хозяйски ходила вокруг дома и по самому дому – какими светлыми и ясными были ее стихи: о пути к Богу, о тишине, о благодарности всему – вот это и есть духовная поэзия.

Очень многие поэты Серебряного века пострадали просто за свои стихи, за свои слова, за сам факт своего существования. Наверное, их всех можно назвать мучениками. В какой-то степени их путь перекликается с путем святых, как мне кажется.

Но есть и настоящая святая у Серебряного века, канонизированная в 2004 году. Елизавета Кузьмина-Караваева (мать Мария). Она бесконечно ценила, уважала и даже преклонялась перед поэзией Ахматовой и Цветаевой так же, как перед гением Блока. В молодости она находилась в той же артистической среде, что и ее любимые поэты, но… как-то сразу остро поняла, что мистический поиск живого бога и бога вдохновения – не ее путь. Она никогда не переставала писать стихов, но это было для нее не главное. Главным стало – служение. Служение людям, в котором ей помогала высшая сила – Господь. Масштаб ее реальной конкретной помощи тем, кто оказался на грани, за гранью жизни – в эмиграции – невероятен. Но не только русским она помогала… Французы также могли найти приют, тепло и пищу, если этого больше нигде не возможно было найти. А во время войны она спасла сотни евреев, обреченных на гибель, делая им (всеми правдами и неправдами) фальшивые документы и помогая переправиться на нейтральную, безопасную европейскую зону. За что и была арестована и отправлена в концлагерь, где и погибла – шагнув, вместо другой женщины, в газовую камеру. Ее и ее сына Юрия канонизировала в лике святых новомучеников Константинопольская православная церковь. Так у Серебряного века русской поэзии появилась своя святая, которая безусловно, там – куда нам всем еще предстоит отправиться – пред престолом Господа просит за души любимых поэтов… Она и там помогает тем, кто оказался за гранью Божьей Райской Благодати, не выдержав испытаний жизни… И я уверена, что Господь слышит ее молитвы – и не оставит там никого без своего Милосердия и Любви.

Беседу вела Анастасия СОТНИКОВА
Фото Владимира ХОДАКОВА, Валерия МУСТАФИНА и из личного архива Елены Фроловой


От редакции сайта: Осенью 2017 года Елена Фролова дала интервью корреспонденту газеты «Православная Москва», которое было опубликовано в №22 за ноябрь 2017 года.
С учетом формата издания, интервью вышло со значительными сокращениями. На этой странице опубликована полная версия беседы.