Композитор Владимир Генин о музыке Елены Фроловой

2002.01.11

Человек — крайне привередливое и избалованное животное: он жаждет не только сильных ощущений, ему подавай вдобавок новых! Но разве мог я, так называемый «профессиональный композитор», предположить, что одно из самых сильных музыкальных переживаний за последнее время настигнет меня с такой неожиданной стороны? Ведь при всей моей любви к авторской песне, к Булату Окуджаве, Высоцкому, Галичу, Никитину и другим, они никогда не становились существенной пищей моего чисто профессионального интереса. Поэтому и было для меня таким чудным столкновение с работами в этом жанре Лены Фроловой.

Что поразило меня больше всего? Ее искусность безо всякой искусственности. За тем, что она делает, стоит не выучка, не определенная школа и попытка ее преодоления, но огромная и разнообразная слуховая культура. Откуда Лена берет этот материал — берет с необыкновенной точностью и творческим бесстрашием — я не могу даже предположить, возможно из своих прошлых воплощений и прошлых жизней. Стихия русской народной музыки, причем не в ее лубочном варианте, а идущей от самых древних языческих корней — в ее цикле «гусельных» песен, рядом — тончайший Cool Jazz в песне «Здравствуй, боль…», тут же — трагичное и элегантное танго в «Романсе скрипача», потом вдруг — ориентальность «Степной дудки». Причем это все не копии, это — оригиналы. Моцарт тоже брал повсюду и у всех, только делал это ярче и оригинальнее! В песнях Лены есть то, чего не может быть у тех прототипов, с которыми она работает: она не берет стиль буквально, как фотографический отпечаток, — «копируемый» стиль является у Лены элементом ее собственного языка и включается диалог разнонаправленных ассоциаций, он важен не сам по себе, он всего лишь один из элементов в сложном конгломерате, в виртуозной игре текста, музыки и исполнительского театра. Все как бы отсылает нас к чему-то знакомому, но представляет это знакомое совершенно в другом свете.

В общем-то, это сродни современному постмодернизму, от которого Лену отличает предельная искренность и исповедальность. Но в любом случае, ее работы выходят далеко за рамки жанра, к которому их причисляют. Многие песни Лены вполне конгениальны музыке «серьезных» жанров, которая (в некоторых своих современных тенденциях) совсем не уж так далека от работ Лены. И все они были бы легко представимы в контексте творчества многих ныне известных композиторов, не говоря уж о киномузыке — песни Лены могли бы сделать любой фильм незабываемым.

Много ли мы знаем, к примеру, песен с тончайшими джазовыми гармониями и постоянно уводящими от тоники сложнейшими модуляциями, в которой мелодия так томительно вытягивалась бы на фоне нарочито замедленного сопровождения, а потом приводила… к совсем уж неджазовой кульминации, как это происходит в песне «Здравствуй, боль…»? Или же ­- сочетание ориентальной мелодии «Степной дудки» с диссонирующим аккордом и драматичным ритмом — я не говорю уже о невероятном приеме повторения слогов на восходящих нотах (да еще на слове «свобода»!), который каждый раз снова и снова вызывает у меня что-то вроде смешанного чувства восторга и ужаса одновременно, как будто летишь в бездонную пропасть.

О необыкновенной чуткости к слову я уже не говорю — это даже не чуткость к слову, сколько чуткость к тому, что по ту сторону слов. «Романс скрипача» — это тот уровень перевоплощения жанра танго, который завоевал такую бешенную популярность современному композитору Пьяцолле и о котором Лена, вероятно, даже не слышала.

Прием, который оказывает сильнейшее воздействие и встречается у Лены в нескольких песнях (например, в замечательных «Ласточках» или в «Веточке вербочки»), доведен до предельной простоты и выразительности в песне «Конь скачет»: постоянное быстрое движение сопровождения и «замедленная» вытянутая мелодия. Современные «минималисты» (Арво Пярт, Гия Канчели) несомненно смогли бы оценить эту находку по достоинству: только три ноты! Но при этом — парадоксально сочетающаяся с таким сопровождением широченная мелодия, которая спета Леной не иначе как в индийской системе шрути, где звуки отстоят друг от друга не на пол тона, а меньше чем на четверть. «Мотылек», обреченное чудо хрупкости — слово, мелодия, движение сопровождения, тембр голоса — невозможное совершенство сочетания всего этого…

Романс на стихи Петровых — вроде бы действительно «просто» обычный русский романс, а поди ж ты, попробуй найти в «первоисточниках» романс такой чистоты, красоты и выразительности! Бывают у Лены песни почти что банальные, на таком же острие балансирующие, как романс Свиридова из музыки к кинофильму «Метель». Решает все только искренность, красота и чистота — как в песнях «Куда уносится печаль» и «Солнечная нить», причем в последней все с самого начала чревато — эти постоянные сбои сердца в басах, а потом эта поразительная буквальность — и убедительность!- в с трудом осиливающем «подъеме по лесенке» тональностей к слову «жизнь»… Лена — в постоянном поиске новых выразительных средств, форм и гармоний.

Иногда, не скрою, остается просто впечатление интересного эксперимента: количество новизны «перехлестывает» через возможности конкретного материала. Но когда достигается полное единство, возникают удивительные песни, такие как «Вот распахнулся день», «Берлога бога» или же «Веточка вербочки» с ее уникальной трехчастностью: скорбным началом, неизвестно откуда берущимся детским лепетом в середине и уж абсолютно неожиданным страшным возвращением в начало. «Мухамбази» с ее грузинской природой, которую нельзя сымитировать, а можно только почувствовать как свое.

«Проплывают облака» — из тех песен Лены, которые я знаю, вероятно самая открыто-драматичная. Я готов даже примириться с ненавидимой мной звуковой синтетикой электронных инструментов и нахожу в этом мазохистское удовольствие. Все искупает редкая для жанра масштабность формы и грандиозное, просто симфоническое развитие материала. «Погасло солнце», «Троицыно утро», «Колокол дремавший», «Жар-птицы» — музыка, которую, я уверен, был бы счастлив услышать Георгий Свиридов. А Колыбельная со словами Лены, при удивительной безыскусности ее слов и музыки и при том невероятном потрясении, которая она вызывает, на мой взгляд уникальна.

И как не упомянуть о чуде голоса Лены, о том потрясающем разнообразии, тонкости и виртуозности, с которым она им пользуется, о тех драматических перевоплощениях, которые он ежесекундно претерпевает?

Я очень надеюсь, что после прочтения всего этого не возникло впечатления, будто песни Лены ценны для меня их изобретательностью и оригинальностью. В том то все и дело, что Лена ничего не изобретает и вероятно страшно удивится, прочитав все это, и наверное даже воскликнет: «не может быть, чтобы я вот это все сделала!» Она — абсолютно интуитивный человек, внутри которого заключен весь наш мир со всей его музыкой. Достаточно увидеть, как слушает Лена музыку своих коллег, чтобы понять, что для нее нет разницы между внешним и внутренним, все внешнее становится внутренним и принадлежит ей. Только три повторяющиеся ноты в песне, которая длится более 5 минут — для этого надо обладать творческим бесстрашием!

Но Лена наверно не знает, что должно быть страшно.

Владимир ГЕНИН, композитор (Мюнхен)